Первые упоминания о затерянной в Карпатах Сангорской долине относятся к 12-му столетию.

Изначальным правителем ее, получившим титул князя, был Дачиан Боареску. Его правление было великодушным и мирным, сосредоточенным на укреплении долины, но оно оборвалось весьма внезапно. В 1148 году в ответ на призыв папы Евгения III к крестовому походу, в Иерусалим был отправлен отряд сангорских рыцарей во главе со старшим сыном Дачиана — Драгомиром. Никто из них не вернулся. Узнав о кончине своего наследника, князь был поражен ужасным недугом, из-за которого его парализовало. Год спустя он скончался.

Новым правителем стал Тибериу Боареску. Однако, поскольку в то время ему было всего семь лет, он быстро попал под влияние своего главного советника, епископа Валериана.

В те годы весть о том, что обнаружены в долине залежи серебра, стремительно распространялась по окрестным землям. Вскоре огромная волна переселенцев из Богемии, Силезии и Германии прибыла в долину, чтобы добывать драгоценный металл. Боареску встретили их с распростертыми объятиями... а также со сводом законов, которым те должны были подчиняться под страхом смерти. Так простой люд трудился в темных шахтах, а знать богатела за пределами воображения. Вскоре серебро превратило Свартрау из маленькой деревушки в оживленный мегаполис. На эти деньги был построен величественный собор в центре города. И, конечно же, на них содержалась регулярная армия, которая охраняла границы долины... и защищала интересы правящей семьи.

В течение следующих нескольких десятилетий Сангорская долина фактически управлялась Церковью, а слабый и нерешительный Тибериу оставался князем лишь номинально. Власть Церкви в долине укрепилась, когда новым епископом стал Афанасий из Парлиты. Одним из его главных достижений стало расширение комплекса собора Свартрау, который теперь включал и богадельню для бедных. Строительство сие было оплачено из казны князя Тибериу, который, как говорили, был всего лишь пешкой в украшенных драгоценностями руках епископа Афанасия.

Бывшие крестоносцы – тевтонские рыцари - были приглашены в Карпаты в 1211 году для защиты Венгерского королевства от вторжения половцев. Они быстро оттеснили захватчиков и начали с комфортом обустраиваться, возводя и расширяя свои собственные поселения. В какой-то момент король Венгрии Андраш II, сказал: «Довольно» и изгнал рыцарей — к недовольству папы, который имел свою долю в доходах ордена.

Когда Тибериу Боареску скончался в 1213 году, его сын и преемник Александру немедленно объявил, что в услугах епископа в качестве советника князя больше нет необходимости. Епископ не принял эту обиду легко, и вскоре долина погрязла в междоусобной войне. После двухлетнего конфликта Александру одержал верх, перехитрив своего противника. Он пообещал Святому Престолу всю прибыль от торговли серебром на следующие десять лет, и вскоре папа обратил пристальное внимание на поведение Афанасия. Епископ был вызван в Ватикан, но погиб по пути в результате нападения бандитов. Новый епископ, Коман, был гораздо менее амбициозен.

Но, как учит нас история, никакое правление не может длиться вечно. Семья Боареску окончательно утратила контроль над Сангорской долиной, когда Овидиу Драгош разгромил их войска в битве при Марагире в 1263 году нашей эры. Используя свое новое положение и политическое влияние, он добился того, чтобы его двоюродный брат Винченциу стал правящим епископом.

Правление Овидиу было недолгим — он погиб в 1271 году нашей эры во время путешествия по горам, попав под лавину. Его младший брат и преемник, Стелиан Драгош, проявил себя как мудрый правитель, строгий, но справедливый. Жители долины наслаждались многими десятилетиями стабильности и экономического процветания. Когда Стелиан погиб во время несчастного случая на охоте в 1324 году нашей эры, его подданные надеялись, что новый князь, Скендер Драгош, окажется равен своему отцу. К сожалению, их надежды рухнули всего через несколько лет — Скендер оказался безжалостным государем. Его железная хватка была столь сильна, что в 1333 году нашей эры вспыхнуло крестьянское восстание против правления Скендера. Вскоре, однако, оно было подавлено у Утеса Сорокопута. Все без исключения мятежники были казнены.

...Ныне шел 14-й век от Рождества Христова, и утверждали многие, что конец света близок.

Две великие державы, Франция и Англия, сошлись в кровопролитной войне за французский престол, готовые, казалось, предать огню весь континент ради своего величия. В довершение ко всему, в любой день с востока могли нагрянуть монголы или турки, неся с собой лишь пожары и разорение. Ни в чем больше не было уверенности у мирян — мир рушился на глазах, и его уже нельзя было исцелить.

В 1309 году папа Климент V, француз по происхождению, решил обосноваться в Авиньоне вместо Рима (что до тех пор было священной традицией). Многие высказывали опасения сим решением, в основном по поводу зависимости папы от французского короля, но это ничего не изменило. Напротив — после каждый из пап, следовавших за Климентом (все они, к слову, были французами), решал оставаться в Авиньоне. Задавались миряне вопросами: закончится ли это когда-нибудь? Вернутся ли папы в Рим? Пока это казалось маловероятным. Французский король подчинил папскую власть своим интересам и не упустит ее легко из своих рук.

Но даже если бы этих бедствий и потрясений не было, жизнь простого люда едва ли можно было назвать легкой. Миряне без устали трудились на благо господ, которые присосались к ним словно пиявки. Почти все, что добывалось их потом, они были вынуждены отдавать хозяевам, чьи сердца оставались глухи к людским страданиям. И было неважно, насколько человек был умен или трудолюбив — если ему суждено было родиться крестьянином, крестьянином он и умирал.

Неспокойно было и в Карпатах, возникло в коих молодое независимое государство, Валахия. Оно зародилось в мыслях воеводы по имени Басараб, который решил отказаться от верности венгерскому королю. Король, разумеется, этого не принял. Он отправил свою армию, чтобы подавить восстание Басараба. Но — к великому удивлению короля — именно его армия была разгромлена при Посаде в 1330 году нашей эры. После этого унизительного поражения король продолжал требовать лояльности Басараба, но безрезультатно. И так Валахия стала независимой.

По приглашению короля Венгрии Гезы II появились в Трансильвании поселенцы из Германии. Им было поручено защищать границы королевства от иноземных захватчиков, а те, кто обосновался у северной границы, стали рудокопами. Конечно, все они должны были платить надлежащие налоги, но в остальном они могли поступать по своему усмотрению. Им разрешалось говорить на своем языке, строить собственные храмы и так далее.

Они также принесли с собой (помимо прочего) традицию строительства укрепленных церквей, которая оказалась очень полезной на протяжении многих лет. Их след в регионе легко заметен — например, в названиях районов города Свартрау, возведенного в сердце Сангорской долины.

В тот самый час почти вся Европа стонала под гнетом великой чумы — неудержимого и безжалостного мора, который стирал с лица земли целые города и деревни. Помимо того, что болезнь была смертоносной, она причиняла огромные страдания. Все начиналось с опухших узлов, или бубонов, которые появлялись в паху или подмышках. Некоторые из этих опухолей вырастали размером с яблоко или яйцо. Если их вскрывали, они кровоточили. И уже от них болезнь распространялась на все остальные части тела. Спустя некоторое время проступали черные пятна, за которыми следовали лихорадка и рвота. Большинство зараженных умирали в течение нескольких дней.

Люди делали все возможное, чтобы избежать заражения. Одни оставались дома и отказывались с кем-либо разговаривать. Другие толпами стекались в церкви, моля о защите и прося прощения за свои грехи, которые, по мнению некоторых, и стали причиной того, что Бог наслал на человечество эту чуму.

Но, как оказалось, панацея существовала. Кровь врахиров обладала силой исцелять зараженных и защищать остальных от сего губительного недуга. Именно так Бренцис исцелил жителей Сангорской долины, но навряд ли он планировал делиться своей кровью с кем-либо за ее пределами. Неудивительно, что в столь страждущем мире новый порядок, установленный Бренцисом в его новых владениях, мог показаться благословением, даже если это была всего лишь искусная ложь.

Сангорская долина затерялась в глуши Карпатских гор, растянувшихся длинной дугой через самое сердце Европы. Даже летом преодолеть их было непросто. А зимой, когда снег заваливал горные перевалы, Карпаты и вовсе превращались в непреодолимую стену. Должно быть, именно поэтому Бренцис выбрал Сангорскую долину для своего королевства. Когда дело доходило до контроля границ, трудно было представить место лучше этого.

У этих земель всегда была неспокойная судьба: за них постоянно сражались, и они то и дело переходили из рук в руки. В свое время долина принадлежала моравам, Киевской Руси и Сербскому воеводству. Её грабили венгры, монголы и татары. В последние десятилетия перед приходом Бренциса правил в сих пределах княжеский род Драгошей. Ныне же, по воле Бренциса, Сангорская долина оказалась полностью отрезана от внешнего мира. Все мосты были разрушены, а горные перевалы завалены, так что теперь отсюда почти невозможно было ни выбраться, ни ступить обратно.

Впервые выступили из теней Бренцис и трое его подручных-врахиров – Бакир, Амбруш и Занта - два года назад, вскоре после начала чумы. В ту пору властвовал в долине князь Скендер Драгош. Он взошел на престол в 1324 году, после того как его отец погиб на охоте. С самого первого дня он правил железной рукой. Он не просто эксплуатировал селян, как это делали его предки, — он был жестоким и опирался исключительно на страх. Людям потребовалось девять лет, чтобы набраться смелости и поднять восстание. Князь сразил всех бунтовщиков на Утесе Сорокопута, не оставив в живых ни единой души. С того самого дня никто больше не осмеливался ему перечить.

Никто – за исключением Бренциса... и многие были ему благодарны за это. Всего за одну ночь врахиры убили Скендера Драгоша и захватили власть над Сангорской долиной. Когда Бренцис заявил поселенцам, что собирается пить их кровь, и приказал безропотно отдавать её, люди были в ужасе. Но вскоре они к этому привыкли.

Когда-то все врахиры были людьми. В какой-то момент их жизни они были обращены. Чтобы это произошло, их сердце должно было быть пронзено клыком другого врахира. Сии порождения считали себя выше людей. И в некотором смысле так оно и было. Они не старели, их раны затягивались мгновенно, и они обладали целым рядом других нечеловеческих способностей. Вопреки тому, во что могли верить люди, они не страшились ни распятий, ни чеснока. Только серебро и солнечный свет представляли для них угрозу, но они довольно хорошо научились избегать и того, и другого.

Но, несмотря на все их заявления, они нуждались в людях. Прежде всего, те снабжали их своей кровью. Но также — и, возможно, это еще важнее — они питались людским страхом, и повиновение мирян приносило им огромное удовлетворение.

Ныне Бренцис правил долиной из замка Грейфберг в Свартрау. Он редко покидал его, разве что ради проведения Кровавой мессы. Он стар, и это глупо отрицать — но даже если его тело казалось увядающим, сам он оставался невероятно силен... и его мощь, похоже, лишь возрастала.

Бакир, Амбруш и Занта оставались ближайшими сподвижниками Бренциса. Кроме того, князь мог рассчитывать на свирепых и преданных кровавых стражей, созданных Зантой. Также под началом его оставались уриаши — сильные, послушные и часто стремящиеся доказать свою полезность... Конечно, большинство воинов в дружине Бренциса были обычными солдатами, которые еще два года назад были верны князю Скендеру.

Миру не было места в истории Сангорской долины. Эти земли грабили кровожадные орды, жадные ханы и деспоты, которые могли править лишь до тех пор, пока контроль не ускользал сквозь их сломанные и окровавленные пальцы. Но оставались места — достаточно отдаленные от угасающих серебряных рудников, скрытые от завистливых глаз военачальников — где мир был возможен, пусть даже хрупкий и непрочный.

Истории об угнетении и жестокости со стороны нынешнего правителя долины, князя Скендера Драгоша, были обычным делом к тому времени, как они достигали замка лорда и леди Стугаи. Если уж вести едва ли доходили до их дверей, так какая же вероятность, что их найдет что-то другое?

Но в долине воспряла новая сила... и эта сила стремилась к абсолютной власти.

В тот день Ясмина находилась в самой высокой башне родового замка Стугаи, возведенного на отрогах долины, и занималась вышивкой гобелена. За сим внимательно надзирала госпожа Хелена, перенявшая сию задачу от матери девочки – непревзойденной мастерицы, чьи гобелены были поистине чарующими. Люди говорили, будто они оживают. Мать хотела сама обучать дочь, но беспощадное время украло её дар.

Девочка как раз заканчивала вышивать трехглавого лебедя, когда крики разорвали послеполуденную тишину. Во двор замка въехала верховая – леди Стугаи; к лошади ее были приторочены сани, покоились на коих два окровавленных ребенка. «Остановите кровь и позовите Ясмину, скажите ей принести иголки», - приказала леди слугам.

Девочка не понимала, зачем матери понадобился ее набор для шитья, но во всем ее слушалась. Она тут же спустилась во двор, и леди, указав дочери на разорванное, окровавленное плечо одного из детей, молвила: «Я бы сделала это сама, дитя, но мои глаза уже не те, что прежде». Ясмина пришла в ужас: никогда прежде ей не доводилось сшивать плоть!..

«Нас зовут дворянами, и мы должны соответствовать этому имени», - изрекла леди Стугаи. – «В этом мире есть боль, и я молюсь, чтобы ты никогда её не познала — но сегодня ты должна помочь».

...В последующие дни мальчик большую часть времени ты метался в бреду, снедаемый лихорадкой. Боль, от которой мать так стремилась уберечь Ясмину, была написана у него на лице. Иногда он звал кого-то по имени Десимир. Позже стало ведомо, что это был его младший брат – и он, к несчастью, не выжил.

Леди Стугаи обрабатывала раны мальчика, заверяя, что и они, и душа его непременно исцелятся. Даже если она и сомневалась в том, что паренек правду говорит об обстоятельствах, в которых получил их. Мальчик – Тимотей - вещал о чудовище, выступившем из тьмы: подобном на человека, но свирепом как зверь - с клыками, бледными, как лунный свет... Леди утверждала, что таких существ не существует. Лихорадка, объясняла она мальчику, сделала твои воспоминания смутными. Пройдут годы, прежде чем все узнают, что сии воспоминания были пугающе реальны.

Когда Ясмина вспоминала впоследствии те следующие несколько лет, ей казалось, будто она наблюдала за детьми, бегущими к краю утеса и не ведающими об опасности. Родители ее позволили исцелившемуся мальчику остаться в замке и работать на конюшне. Ясмина помнила его улыбку, его карманы, набитые морковью для лошадей. Она всегда удивлялась тому, как хорошо он ладил с ними, ведь ее мать была убеждена, что парня терзало крупное животное. Ясмина опасалась, что он будет напуган, но мальчик никогда не проявлял к лошадям ничего, кроме нежной привязанности.

Родители Ясмины так и не забыли о том, что приключилось с мальчиком. Они настояли на том, чтобы у дочери было сопровождение повсюду, куда бы та ни отправилась. Возможно, они слышали больше о зверствах, вершащихся в долине, чем делились с Ясминой, потому что та никогда не оставалась одна.

Так продолжалась до того проклятого года. Сперва в долине началась чума, а затем у врат замка появился верховой. Посланник был донельзя изможден, изранен и грязен, но все же незамедлительно потребовал встречи с правителями.

Лорд и леди Стугаи приняли его, и посланник, пав на колени, сообщил, что прибыл он от лорда Мислава. «Кто это сотворил с тобой?» - ужаснулась леди, созерцая раны несчастного, и отвечал тот: «Женщина, облаченное в черное». «Женщина?» - нахмурился лорд. – «Да он бредит». «В чем же заключалось послание от лорда Мислава?» - осведомилась леди, и отвечал посланник: «Бегите!»

Он рассказывал о разрушенном, преданном огню замке, о разорванных на куски защитниках и о демонессе во плоти, но лорд Стугаи оказался слишком горд, чтобы внять совету лорда Мислава. Он покинул замок наряду с четырьмя воинами, обещав к вечеру вернуться с ответами.

До самого вечера Ясмина себе места не находила. Даже когда случилась первая вспышка чумы, не была она столь встревожена. Сдавалось ей, что случится вскорости нечто очень, очень плохое, и мир прежним уже не будет.

Илья - один из солдат, сопровождавших лорда Стугаи, вернулся лишь через два дня. Воин был изможден, весь в грязи; он проследовал в горницу и, обратившись к леди, просил ту о разговоре наедине. Леди Стугаи велела покинуть чертог всем, за исключением Ясмины. «Миледи, то, что я хочу сказать, не для...» - начал Илья, но леди прервала его, напомнив: «Она – наша наследница, и должна понимать, что это означает. Сейчас, как никогда».

Илья говорил об ужасах, коим стал свидетелем. О разоренных, сожженных деревнях, через которые проезжали они, о стойком запахе крови, витавшем в воздухе, об оружии, брошенном на земле.

Близ замка их окружили вооруженные люди. Лорд Стугаи потребовал встречи с их командующим, и воины обещали ему аудиенцию у того. Они называли себя ‘кровавыми стражами’ и говорили, что служат некоему Бренцису – человеку, подобного которому эта долина прежде не знала. Сей таинственный индивид обещал им силу, власть и избавление в обмен на повиновение.

Правой рукой Бренциса была женщина по имени Занта. Неведомо, была она родом из дальних земель – или же из самой Преисподней. Кровавые стражи провели лорда Стугаи и его солдат в разоренный замок, громоздились во дворе коего мертвые тела мирян. Обратившись к лорду, Занта приказала тому преклонить колено, тот ответил отказом, и женщина стремительно отсекла ему голову острыми когтями.

Она не была человеком, это уж точно. Илья с ужасом наблюдал за гибелью своих сородичей от ее рук. Занта обратилась к нему, заявив, что Бренцис предпочитает сохранять людские жизни, но как иначе ей поступать, когда в ее сторону обращают оружие?.. Илья рыдал, пребывая в ужасе, и Занта сохранила ему жизнь – и велела передать послание. Леди Стугаи было велено открыть врата замка пред кровавыми стражами – в противном случае обитателей твердыни ожидает скорая погибель. «Что прикажете, госпожа?» - спрашивал Илья. «Я умру так же, как и жила», - отвечала леди. – «С честью».

Илья бросил взгляд в окно, и на лице его отразился ужас. «Они уже здесь», - выдохнул воин. «Ясмина, беги на конюшню!» - приказала леди.

Девушка выпорхнула из комнаты через боковую дверь, когда в чертог ступили кровавые стражи. Один из них прикончил Илью ударом меча, ибо исполнил тот свое назначение. После чего в дверном проеме означилась чудовищное порождение – Занта.

«Изыди, дьяволица!» - бросила ей леди Стугаи, но Занта сделала шаг вперед, процедила: «Я рассчитывала на более теплый прием. А разочаровываться я не люблю».

С этими словами она отсекла когтями голову леди. Ясмина, наблюдавшая за сим через щелку в двери, чуть было не закричала, но ладонь парня-конюшего зажала ей рот. Как и обещал отцу, Тимотей позаботился о ней, приложил палец к губам, и Ясмина благодарно кивнула.

Оседлав коней, они покинули особняк, и стали единственными выжившими в ту страшную ночь. Хотя в душе Ясмина ощущала себя умершей. Единственное, что давало ей силы жить – возможность отомстить.

Несколько дней они провели, хоронясь в лесах. А когда посмели, наконец, покинуть чащобу, то обнаружили, что мир – своего рода – вернулся в долину. Монстры ныне властвовали над нею, отрезав от внешнего мира. В селениях появились глашатаи, зачитывая указ нового князя, требовал коий подношение кровью – раз в месяц.

Никто из поселенцев не обращал внимания на молодых людей, никто не замечал лютой ненависти, снедавшей душу Ясмины. «Как могут они быть столь слепы?» - задавалась вопросом девушка. Знала она, что спутник чувство ее разделяет.

В одной из деревень, через которую проезжали они, к стене хижины был прибит лист пергамента. Новым владыкам требовались мужчины – стражи, и женщины – слуги на заставах. «Как можно иначе лучше узнать врага?» - воодушевился парень, но Ясмина пребывала в смятении. В конце концов, это ее родители были убиты, ее дом был сожжен.

Лишь тогда осознала Ясмина, что перед ее спутником враг был в долгу гораздо, гораздо дольше. Вспомнила она о чудовище, подобном на человека, но свирепом как зверь - с клыками, бледными, как лунный свет... Эти монстры всего лишили их обоих!.. Возможно, если станут они держаться вместе, то смогут заставить тварей прочувствовать хоть немного боли, кою испытывали сами.

Пусть долина и привыкла переходить из одних рук в другие, никто прежде не испытывал ничего подобного. Ясмина слышала это в разговорах женщин — страх, неуверенность, крайнюю усталость. Никто из мирян точно не знал, с кем именно они себя связывают. Другие женщины пошли вслед за своими мужьями, братьями и сыновьями, у которых был выбор: примкнуть к ним, умереть или стать жертвой грядущего угнетения.

Наблюдая за тем, как кровавые стражи велят селянам образовать очередь, Ясмина предполагала, что задача сих воинов заключалась в подготовке мирян к бытию под новой властью, искоренению ростков мятежей и сохранению человеческой крови, пребывающей во множестве смертных вместилищ. А еще – к сотворению кровавых стражей.

Ясмина внимательно наблюдала за происходящим в селении, пытаясь осознать суть, но та от нее ускользала. Кровавые стражи располагали флаконами с кровью Занты, и вливали ту в кровь мужчинам, которые готовы были принять ее. На лицах сих мирян было написано блаженство, и женщина, с которой общалась Ясмина, утверждала, что кровь делает мужчин более сильными, выносливыми... и преданными.

У Тимотея не было иного выбора, кроме как принять ее...

У них с Ясминой не было плана. Никакой стратегии, ничего, кроме жажды мести, и в тот момент, наблюдая за спутником издали, осознала девушка, насколько жестоко неподготовленными они были, чтобы противостоять древнему существу и ее вскормленной на крови армии.

Тимотей разительно изменился. Мальчик, который чуть было не умер в их замке, который выжил в столкновении с сими монстрами прежде, теперь учился сражаться подле них. С каждым днем в жилах его текло все больше крови Занды, и становился парень все сильнее – и откровенно пугал Ясмину. Добрый, мягкий Тимотей, с которым росла она, становился жестоким агрессивным воином. Тело его становилось сильнее; изначально в глазах отражалось стремление бежать от сей участи, но мало-помалу оно угасало. Мальчик, ухаживавший прежде за лошадьми, постепенно тонул в крови странного и ужасающего создания.

Число кровавых стражей все возрастало. Монстрам они были необходимы для преследования мятежников. Ясмина гадала, скольких из них сразил рукою своей Тимотей?.. Они прекратили говорить об отмщении. По правде сказать, они боле практически не общались друг с другом.

Парень знал, что меняется. Сказал однажды Ясмине, что чувствует, будто прежнего Тимотея пожирает ненасытный голод. Он говорил об этом голоде так, как другие говорили о безответной любви: как будто смертельно болен ею, поглощен и молишь об освобождении от нее.

Тимотей был единственным подобием семьи, которое осталось у Ясмины, и она – Занта - забирала его у девушки. Слышала та, как другие люди говорили, что, по их мнению, эти монстры станут великодушными лидерами. Их кровь могла исцелять болезни, даже черную чуму.

Шло время, и Тимотей начал молить кровавых стражей о дополнительных дозах крови Занты. И тогда поняла Ясмина, что друг ее обезумел. Выражение глаза Тимотея стало диким, нечеловеческим. Единственным, что имело для него смысл, была крови Занты.

И однажды Тимотей украл у кровавых стражей ящичек к флаконами крови, бежал из селения. Занте это не понравилось. Она велела подначальным найти, схватить и показательно наказать беглеца.

Под покровом ночи Яснина покинула город, ибо точно знала, где следует искать Тимотея. Парень действительно оказался в лесу – именно там, где прятались они, когда бежали из замка. Тимотей успел опустошить все флаконы, и теперь сидел, устало привалившись спиной к дереву.

«Теперь я вспомнил...» - простонал он. – «Господи Боже, во что я превратился...» «Это ее кровь в твоих жилах», - молвила Ясмина, опускаясь рядом. – «Пройдет время, и...» «Нет у нас времени», - прервал ее Тимотей. – «Они найдут меня. И на этом все кончится... Сдай меня им! Так ты обретешь их доверие. И сможешь подобраться к ней». «Что?!» - изумилась девушка. – «Нет! Мы убежим – так же, как в прошлый раз...» «И что дальше?» - осведомился Тимотей. – «Долина отрезана от мира. Мы в ловушке».

Он поднялся на ноги, произнес уверенно: «Я все равно что мертв. Пусть это сыграет тебе на пользу». «Я не могу просить тебя об этом», - прошептала Ясмина, и Тимотей покачал головой: «Это я прошу. За твою семью необходимо отомстить». «За нашу семью», - поправила его девушка, и Тимотей согласился: «За нашу семью».

Двое направились через лес – прямиком к крепости Занты. Путь им преградили кровавые стражи, провели Ясмину и Тимотея в твердыню, где поинтересовалась Занта у своих слуг: «Кто из вас нашел этого дезертира, этого вора?» «Девушка нашла, боярыня», - отвечали ей стражи, указывая на Ясмину.

«Обычная девчонка не может быть смела для этого», - проскрежетала Занта, и, когда Ясмина склонилась пред нею, вопросила: «Какую награду ты хочешь получить за то, что вернула принадлежащее мне?» «Я хочу служить тебе, боярыня», - молвила Ясмина. – «Применять свои умения ради тебя и ради твоего владычества в Сангорской долине».

«О... мне весьма интересны твои умения, юная леди Стугаи», - Занта сжала запястье девушки, заставляя ту разжать ладонь и явить небольшое лезвие. – «Обещаю, что найду должное применение им – как ты и просила».

Она провела Ясмину через внутренний двор замка в чертог, находились в коем портновские манекены. В ночной тиши звучал тихий голос, напевающий ужасающую песнь:

«Пусть кожа покроется волдырями, пусть глаза огнем горят,
Пусть солнце суровым светом терзает меня дни подряд...
Есть лишь одна только боль, один лишь глубокий страх:
Молчание близкого человека и пустота в глазах...»

«Чей это голос?..» - содрогнулась Ясмина, и усмехнулась Занта: «Не волнуйся. Очень скоро я вас представлю. У вас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга».

История наша начинается в 1349 году.

Лощина Ласля была прежде поселением рудокопов, но после принятия княжеского престола Бренцис поспешил закрыть серебряные рудники. С тех пор поселенцы стали фермерами и пастухами. Жизнь их могла показаться кому-то мирной и спокойной, но в основном это был изнурительный труд от рассвета до заката — независимо от погоды. Если миряне не запасались достаточным количеством еды до зимы, они просто могли умереть от голода.

Здесь, в Ласле, и проживала семья молодого селянина, Коэна. Отец его, Питер, был весьма трудолюбив, обучал сына искусству обращения с мечом; они вдвоем работали на серебряном руднике – пока Коэн не занемог, наглотавшись серебряной пыли, которая отравила его кровь сим металлом. Прошлое же отца оставалось для парня загадкой. Люди поговаривали, что когда-то он был наемником, но Питер наотрез отказывается об этом говорить.

Горести последних лет – смерть младшего сына, Алина, чума, а теперь и владычество врахиров – стали тяжелейшим испытанием для матери Коэна, Эсме. Женщина полностью замкнулась в себе и перестала радоваться жизни.

Помимо Коэна, в семье подрастали трое младших детей: рассудительная Янна, бойкая Лунка и вспыльчивый Мирто. Янна уже почти достигла совершеннолетия — не по годам зрелая и ответственная, она заменяла мать и присматривала за младшими, когда отца и Коэна не было дома. Следом шла смышленая и проницательная Лунка; хотя она и росла хитрым ребенком, который всегда находил способ получить желаемое, она все еще оставалась легкомысленной девочкой, не умеющей отличать настоящую опасность от глупых шалостей. Самым же младшим был Мирто — настоящий непоседа и «огонек», чьи постоянные капризы и эмоциональные вспышки выдавали, как тяжело маленькому мальчику справляться со сложной обстановкой в семье.

В последнее время Коэна стали изводить сны — тяжелые, зловещие. В них вся его семья работала в поле, убирая спелую рожь... а затем Лунка убегала в темный, мрачный лес. Коэн бросался за сестрой, углубляясь в чащобу, проходя через пещеру, заваленную мертвыми, разлагающими оленьими тушами, и, наконец, ступая в заснеженную лощину – и это посреди лета!

В грезах нападали на Лунку княжеские стражи, а девочка бросалась на них, разрывая клыками глотки. «Кровь врахира», - говорила Лунка изумленному брату. – «Ты же был рядом, когда они поили меня ею». «Я... не знал...» - выдохнул Коэн.

Лунка рассекла ладонь, прижала ее к губам брата, и тот, испив крови сестры, обретал новые, пугающие способности, и ныне разил княжеских псов голыми руками.

«Лунка, ты в порядке?» - спрашивал Коэн, когда с воинами было покончено. «Со мной все хорошо», - бросила в ответ девочка. – «Ты о другом меня спросить хочешь, но боишься». «Ты теперь чудовище?» - вопросил юноша. «Я бы не стала таким, умей ты бегать быстрее», - отозвалась Лунка. – «Спас бы меня от Скендера и от Бренциса». «Я пытался!» - воскликнул Коэн, на что девочка лишь отмахнулась: «Недостаточно. Ах, Коэн, Коэн... ты снова нас всех подвел».

«Что ты со мной сделала?» - вопросил Коэн. «Не делай вид, будто этого не желал», - поморщилась сестра. «Нет, врахиры... они зло!» - воскликнул юноша. «А ты – нет?» - хмыкнула Лунка. – «Я знаю, что ты сделал. Мы все знаем. Просто не говорим об этом».

Лунка вела за собой брата прочь из чащобы – к церкви, возведенной на холме. Колокольный звон разрывал тишину, и, ступив в здание, зрел Коэн своих родных: Питера, Эсме, Янну и Мирто. На глазах ужаснувшегося парня Бакир, Амбруш, Занта и Лунка впились в шеи обреченным, испивая кровь их, а в шаге от Коэна возник Бренцис, велев: «Проснись!»

...Пробудившись, Коэн с облегчением вздохнул, ибо страшные образы оказались лишь дурным сном. Однако тягостное ощущение осталось – как и страх за сестру. Ведь два года назад Лунка умирала от чумы, и Коэн пытался укрыть девочку, стремились прикончить которую княжеские ревнители. Ведомые Скендером Драгошем, они настигли селян в руинах старой церквушки... когда были атакованы четверкой врахиров. Последние сразили князя и его дружинников, а Бренцис позволил Лунке испить его крови, исцелив девочку и сохранив ей жизнь. После чего врахиры удалились, не удостоив боле селян и взглядом.

После Коэна и стали снедать по ночам кошмары – об обращении. Конечно, жители долины каждую неделю вкушали кровь врахиров, коя оберегала их от чумы, и знали, что к обращению сие не приводит. И все же тревога юношу не оставляла, хоть и не мог объяснить он причин оной даже самому себе...

Этим утром семья собралась за столом, но атмосфера в горнице царила гнетущая. Эсме уже два дня отказывалась от еды, и разум ее витал неведомо где. Велев Янне, Мирто и Лунке отправляться к ручью и наловить рыбы, Питер просил Коэна наведаться к местной травнице, Анке, живущей в хижине на отшибе. «Скажи ей, что травы больше не помогают», - молвил отец. – «Спроси, нет ли у неё чего-нибудь покрепче. Я не знаю, что делать – ей с каждым часом все хуже становится».

Вечером все жители селения обязаны явиться на Кровавую мессу, и упаси Господь, если Бренцис заметит, что Эсме немощна – всем ведомо, как врахиры поступают с таковыми. Они пожирают их заживо!..

Перед тем, как отправиться к травнице, Коэн проводил брата и сестер к берегу реки, помог им насадить червей на рыболовные крючки. Малыши признались старшему брату: они боятся за маму. «Все началось, когда малыш Алин умер», - вздохнул тот. – «Вы были слишком маленькими, чтобы помнить об этом. Думаю, для мамы потрясение оказалось слишком страшным, вот она и замкнулась в себе». «И бросила нас», - насупился Мирто.

К Коэну и родичам его приблизился офицер из армии князя, и, окинув ребят недобрым взглядом, поинтересовался, куда же подевался их папаша? Неужто что-то замышляет?

«Он дома, насколько мне известно», - отвечал Коэн. – «А откуда такой интерес к Питеру?» «Доходили до нас кое-какие слухи о вашей деревне», - процедил солдат. – «Дураки, ищущие неприятностей». «Мой отец – не дурак», - возразил юноша. «А, да», - согласился офицер. – «Но дураки смотрят ему в рот. Он ведь наемником был, так?»

Откровенно запугивая Коэна и его родичей, солдат пригрозил бросить их в замковые подземелья... когда подошел к нему уриаш – бестия, голову которой венчали рога, проронил: «Сказал достаточно. Я веду. Ты следуешь». «Позволь мне закончить», - обернулся к уриашу офицер. – «Ты не знаешь людей...»

Уриаш велел солдату отступить, и тот подчинился, всем своим видом выражая недовольство. «Люди говорят», - проскрипела бестия, обращаясь к Коэну. – «Говорят, Бренцис плохой. Говорят, напасть на Бренциса. Слыхал такое?» «Нет, ничего не слыхал», - покачал головой юноша. «Поговори с отцом», - советовал уриаш. – «Скажи, мы предупредили. Бренцис силен. Бренцис приказывает – мы убиваем. Я не хочу убивать. Нет нужды сражаться. Мы живем. Ты, я – все. Так лучше. Долина велика. Велика для всех нас... Мы уходим. Приходи в церковь после заката. Так желает Бренцис».

Уриаш устремился прочь, и офицер, кипя от негодования, последовал за ним. Дети проводили их озадаченными взглядами, не в силах поверить в то, что монстр заступился за них...

...Вернувшись в деревню, Коэн заметил небольшую толпу, собравшуюся у дома ткачихи, старухи Гремлы. Последняя причитала, ибо некто выкрал гобелен, коий она выткала для размещения над алтарем в церкви – так повелел князь Бренцис. Сегодня ночью состоится Кровавая месса, и, если врахиры узнают о пропаже гобелена, они разорвут Гремлу на куски, ибо не прощают неповиновение. Дабы спасти мирян от гнева князя, Гремла и вызвалась соткать сей проклятый гобелен, и каждый вечер трудилась над ним.

Коэн вызвался помочь ткачихе с поисками, и вскоре выяснил, что украл гобелен пожилой одинокий селянин Пржемысл, которому претила сама мысль о том, что сие отвратное произведение будет размещено над алтарем, оскверняя святую церковь. «Если мы склоним головы – не будет для нас боле надежды», - доказывал Пржемысл, однако Коэн не согласился с ним, молвив: «Есть и иные способы противостоять врахирам». «Кража гобелена покажет Бренцису, что есть вещи, которых им нас не лишить!» - стоял на своем селянин.

«Твоя жена умерла от чумы», - напомнил ему Коэн. – «Детей у вас не было. А у меня трое родичей: Янна, Мирто и Лунка. И я сделаю все для того, чтобы уберечь их». «Что они смогли истечь кровью и умереть, когда вырастут?» - хмыкнул Пржемысл. «Я не хочу приводить Бренциса в бешенство», - отвечал Коэн. – «И кража гобелена – пустой, отчаянный жест, который может иметь очень плохие последствия для всех нас. Я не сторонник врахиров. И поверь: когда придет время, я первым выступлю против них. Твой поступок эгоистичен, Пржемысл. Ты просто хочешь успокоить свою совесть – ценой жизни Гремлы. Ты подумал о том, что с ней сотворит Бренцис?»

Пристыженный, Пржемысл обещал немедленно вернуть гобелен ткачихе.

...Проходя мимо деревенского погоста, Коэн заметил соседку, Крину, рыдающую у разоренной могилы внука, Квета. Кто-то разорвал саван и украл серебряный крестик, коий она некогда положила в гроб.

След привел Коэна к хижине, в которой проживали неистовый Костел и его племянник, Владимир – друг Коэна и его отца. Влад признался в свершенном злодеянии, поведав по секрету Коэну о том, что собирается изделия из серебра – ибо это единственное, чего страшатся врахиры. «Малыш мертв, Коэн, играет на арфе на небесах, и крестик ему без надобности», - настаивал Влад. – «Но мы можем переплавить его в наконечники для стрел – и сражаться за нашу свободу». «И кто это – мы?» - уточнил Коэн. «Люди, подобные нам – в столице», - отвечал ему Влад. – «Их возглавляет человек по прозвищу Коростель». «Ты его никогда не встречал», - заключил Коэн, и Влад кивнул: «Так безопаснее. Но как только мы обретем серебро, он появится».

До Коэна доходили слухи о мятежниках, называющих себя «вольноотпущенниками». Они слишком немногочисленны и слабы, чтобы открыто противостоять Бренцису, по крайней мере, сейчас. Вместо этого они пытаются усложнить ему жизнь, уничтожая его припасы, нападая на конвои с заключенными или транспорты с кровью, а также убивая его солдат, чьи уши они отрезают и забирают в качестве трофеев.

«Люди Бренциса о чем-то подозревают», - сообщил Коэн другу. – «Один из них расспрашивал меня поутру об отце». «Значит, еще больше причин действовать быстро», - заключил Владимир. «И ты действительно считаешь, что крестик заставит Бренциса обмочиться?» - усомнился Коэн. «Ты прав», - согласился Влад. – «Нам нужно больше серебра – гораздо больше. К счастью, мы живем рядом с рудником». «Но его же день и ночь охраняют!» - воскликнул Коэн, и Влад кивнул: «Да. Предатели, заслуживающие смерти».

Коэн потребовал, чтобы Влад немедленно отдал ему крестик, ведь доведение бедной женщины до слез не сделает долину лучшим местом. «Мой младший брат тоже там погребен», - напомнил Коэн другу. – «Ты бы и его могилу раскопал, если бы знал, что в ней серебро?» «Мы никогда не будем свободными, если не готовы за свободу сражаться», - мрачно процедил Влад, но крестик Коэну отдал. – «Это лишь начало, мой друг. Скоро мы вернем себе наше достоинство».

Тот ни словом не обмолвился Крине о Владе, заявив, что крестик нашел в придорожных кустах. После чего помог женщине восстановить разоренную могилу.

...Неподалеку находилось старое кладбище отверженных. К вящему своему удивлению, на некоторых могилах зрел Коэн свежие цветы, а на деревьях, растущих у тропы, были вырезаны странные знаки. Под корнями одного из древ заметил Коэн небольшой мешочек, означилось в котором письмо. «Л, они знают, что ты в Сангоре», - прочел парень. – «Учитывая твое прошлое, знаю, ты будешь соблюдать осторожность. Твоя задача проста: наблюдать и делать заметки. Не вмешивайся напрямую. Не допусти, чтобы Бренцис узнал о себе». И короткая подпись: «Н». Кому адресовано письмо, неведомо...

...Селянин Йоргу просил Коэна вернуть в хлев сбежавшую свинью, а когда парень отыскал животное в лесу близ деревни, признался, что собирался свинью забить. Йоргу просил Коэна подсобить с сей задачей, обещая, что передаст парню кусок свиной вырезки.

И, когда дело было сделано, отметил Йоргу: «Как по мне, не так уж мы от врахиров и отличаемся. Мы едим животных. Врахиры едят нас. Может, такова природа». «Это другое», - возразил Коэн. – «Животные не обладают таким разумом, как люди». «Свинья обладала достаточным разумом, чтобы испугаться и убежать», - вздохнул селянин. – «Хотел бы я разделять твои убеждения. В юности многое кажется черным и белым».

...Наконец, Коэн отправился к хижине Анки – деревенской травницы, которая прежде протяжении многих лет служила Богу в монастыре Святой Тины. Согласно преданию, юная пастушка Тина последовала за Святым Духом, и тот привел ее в древние руины, где обрела девочка несметные богатства. Оные истратила она на возведение монастыря, где оставалась до самой смерти, помогая мирянам и верша чудеса...

Жизнь монахини не подходила травнице, но, по правде говоря, Коэну казалось, что Анка слишком умна и для того места, где находилась сейчас. Она говорила на латыни и знала о мире такие вещи, о которых никто другой и понятия не имел... и всё же Коэн не назвал бы её счастливой. Они хорошо ладили, парню было приятно её общество, и — по какой-то причине — это чувство казалось взаимным.

Анку Коэн заметил у ручья; женщина омывала руки, покрытые кровавыми рубцами в форме причудливых символов. Коэн знал, что вопросы о них Анку злили, посему поспешил признаться, что пришел за лекарственными травами, ибо матери его становится все хуже: она больше не говорит – и даже есть отказывается.

«А Бренцис явится сегодня на мессу», - понимающе кивнула травница. – «Она хотя бы пьет?» «Да, немного», - отвечал Коэн, и Анка увлекла юношу за собой в хижину, где принялась собирать необходимые для настойки травы. «Мы должны успокоить нервы твоей мамы – и в то же время усилить ее тело», - говорила она. – «Задача непростая. Ведь обычно – или то, или другое. Когда смешиваешь травы с противоположным назначением, одно может ослабить действие другого».

«Но почему кровь врахиров не исцеляет ее, как других?» - поинтересовался Коэн. – «Я помню, как люди, страдающие от чумы и покрытые огромными язвами, исцелялись в одно мгновение». «Я тоже об этом думала», - призналась Анка. – «Ведь кровь врахиров любой недуг исцеляет, так? Но Эсме не больна. Страдает ее разум, посему она и слабеет».

Анка передала Коэну травы, поведала о том, как изготовить зелье, а также велела рассказать Эсме какую-нибудь историю из счастливого прошлого, если откажется женщина пить.

Начался ливень, и Анка предложила Коэну задержаться ненадолго и посвятить время латыни. В хижине травница хранила книги, кои прихватила из монастырской библиотеки. Взяла с полки том поэзии, велела Коэну попытаться прочесть первые строки поэмы.

«’Изначально страх сотворил богов в сем мире’», - прочел юноша, и Анка кивнула: «Верно. Это можно интерпретировать двояко. Либо люди придумали богов из-за страха, ища защитников, - или же боги сами есть страх воплощенный. Древние мифы часто жестоки и кровавы. Отголоски далекого позабытого прошлого, возможно... Когда читаешь греческие и римские легенды, они все о монстрах, о богах, противостоящих гигантам и титанам, о человеческих жертвах... Сперва мне все это казалось выдумкой, не более. Но – оглянись вокруг. Посмотри на врахиров, на уриашей. Возможно, древние уже прошли через то, что мы переживаем сейчас. Очень, очень давно».

Коэн с трудом осилил вторую строку поэмы, коя наряду с первой образовывала фразу «Изначально страх сотворил богов в сем мире, когда молния ударила с высоких небес».

Свирепствовавшая снаружи буря обрушила дерево прямиком на крышу сарая, в котором Анка хранила свои травы. Коэн поспешил забрать их из поврежденного строения и принести в хижину... обнаружив, что Анка поскользнулась на мокрых ступенях и упала, содрав о доски спину до крови.

Велев женщине снять блузу, Коэн обработал рану, туго перевязал ее, после чего, простившись с Анкой, поспешил домой. У хижины зрел он Владимира, о чем-то спорящего с Питером, и, заметив приближающегося Коэна, друг его поспешил ретироваться.

Изготовив настойку, Коэн тихонько напел матери колыбельную, которую та пела ему в детстве, когда мучали его кошмары. Эсме тихонько подпевала... и выпила целебную настойку, предложенную сыном.

Питер предложил сыну сразиться на мечах, и двое, проследовав на лужайку за домом, скрестили клинки. Отец атаковал яростно, но Коэн сдержал натиск его, поинтересовался: «Так в чем же, собственно дело?» «Владимир...» - признался Питер. – «Он якшается с какими-то людьми из Свартрау. В скором времени они собираются восстать против Бренциса». «Я знаю», - признался Коэн. – «Влад мне рассказал об этом сегодня, когда я надавил на него. А от тебя он что хочет?» «Чтобы я возглавил людей из нашей деревни, и мы отбили серебряный рудник», - устало вздохнул Питер.

«Люди Бренциса знают, что что-то замышляется», - предупредил отца Коэн. – «Они подходили ко мне у реки, спрашивали о тебе». «Одного этого достаточно, чтобы весь замысел пошел коту под хвост», - помрачнел Питер. – «Но ты знаешь Владимира».

«Говорят, ныне в рудниках призраки завелись», - вымолвил Коэн, на что Питер отмахнулся: «Чуть. Эти слухи врахиры распространяют, чтобы людей отвадить». «Даже когда я работал там, старики предупреждали меня о кобольдах и пуках», - напомнил ему Коэн. «Сказки для детей», - стоял на своем Питер. – «Нам о Бренцисе следует тревожиться – и о взрывном характере нашего приятеля Влада».

«Неудивительно, что Влад пытается вовлечь тебя во все это», - вымолвил Коэн. – «Ты единственный, кто зрел поле брани и вел людей в бой». «Да», - помрачнел отец. – «И достаточно старый, чтобы помнить о том, что произошло на Утесе Сорокопута. Владимир клянется, что Господь на нашей стороне... Но, если так, покамест он показал себя ненадежным союзником».

«Думаю, пришло время постоять за себя», - заключил Коэн. «Даже если мы одержим победу, десятки людей погибнут», - отметил Питер. – «Люди, которых ты знаешь, которых любишь... На перевале пред рудником размещена сотня вооруженных до зубов солдат врахиров». «То есть, ты ответил Владу отказом?» - прямо вопросил Коэн, и Питер отвел взгляд, молвив: «Ты знаешь, на что способен Бренцис. Как он обращается со слабыми. Да, эту мессу Эсме может пережить, но что будет в следующее воскресенье?.. Я сказал Владимиру, что мне нужно все обдумать, оценить последствия... Прости, сын. Я хотел для тебя другой жизни. По крайней мере, лучше той, что была у меня. Но как есть: мы – скот для врахиров». «Что бы ты ни решил, я тебя поддержу», - заверил Коэн отца.

...Солнце начинало клониться к закату, когда окликнул проходящего мимо Коэна селянин, Гаврил. Он тревожился за брата, Лазаря, который отправился на болота за торфом и до сих пор не вернулся. Коэн обещал поискать Лазаря, выступил к топям, простирающимся к северу от Ласли.

И сразу понял, что бедолага Лазарь угодил в беду. Видать, на болотах его настигли волки, и, спасаясь от бестий, селянин в отчаянии сиганул в какую-то ямину.

Осторожно спустившись следом, Коэн с удивлением лицезрел пред собою древние руины. Местные поселенцы мало что ведали о древних народах, живших в Сангорской долине прежде. Анка упоминала, что их звали аримаспами, и что некоторые из них были кочевниками, в то время как другие строили города и храмы... но на этом практически всё... Были ли они хоть немного похожи на древних греков или римлян, чьи труды Анка давала почитать Коэну? В каких богов они верили? Ценили ли они мир — что кажется маловероятным — или вели бесконечные войны? И какие сокровища они оставили после себя в своих гробницах, мавзолеях и святилищах?.. И затем, еще более важный вопрос: если когда-то они процветали, а теперь исчезли, случится ли то же самое и с нынешними обитателями долины?

Вскоре в коридоре руин Коэн обнаружил остывающий труп Лазаря, и погиб тот не от падения в яму. Нечто – или некто – убило бедолагу...

Коэн ступил в зал, стены коего покрывали рисунки. Под алыми небесами всадники, ведомые некоей женщиной, скакали на бой с монстрами – вероятно, врахирами. Женщина, на запястьях коей оставались изысканные наручи, разила противников, пронзая их сердца, отбрасывая на солнце, где горели они, и обезглавливая... На иных рисунках женщина была изображена на смертном одре, а врахир искушал ее обещанием вечной жизни, предлагая кровь – а, возможно, хотел насильно обратить ее. Но женщина схватила факел, предала огню и врахира, и себя.

В чертоге сем означился саркофаг, заглянув в коий, Коэн обнаружил наручи. Рассудив, что героине далекого прошлого они боле не потребуются, парень забрал их себе.

Атаковал Коэна мертвяк – создание, коего прежде селянин никогда не видал... и даже не представлял, что подобные отвратные твари существуют. Сразив неживое порождение, Коэн отыскал выход из руин, и, вернувшись к ферме Гаврила, известил того о гибели брата.

...В полуразрушенной хижине, сокрытой в топях, зрел Коэн труп женщины, скончавшейся от чумы. Как следовало из письма, написанного несчастной незадолго до смерти, звали ее Урсулой, и признавалась она, что украла из церкви Ласли статуэтку Святого Иуды в надежде, что спасет та ее любимых от гибели. Увы, чуда не случилось, и супруг, сыновья и дочери Урсулы скончались в страшных страданиях. Женщина отчаянно жаждала вернуть статуэтку в церковь и снять тяжкое бремя с души своей, но было уже слишком поздно...

Вспоминал Коэн то страшное время, когда дружина князя Скендера рыскала по весям долины в поисках недужных. Владыка приказывал солдатам запирать дома недужных снаружи и ни в коем случае не выпускать мирян, пока симптомы чумы не исчезнут. Священник князя, отец Флорин, убедил его, что любые грехи в противостоянии страшному недугу оправданы.

Желая исполнить последнюю волю Урсулы, Коэн отнес найденную в хижине статуэтку Святого Иуды в церковь Ласли, где передал ее отцу Флорину. В прошлом тот был личным духовником князя Скендера, ныне же являлся ключевой фигурой в церкви Бренциса, Кровавом Завете – религии, насаждаемой новым князем Сангорской долины, коий запретил все иные вероисповедания. Хотя Бренцис не зашел так далеко, чтобы называть себя Богом, он явно пытался выставить себя Божьим посланником и его главным учеником. Врахир утверждал, что он единственный, кто способен защитить мирян от чумы, внешних влияний и любых бедствий, которые могли угрожать жителям долины в будущем.

Кровавый Завет требовал, чтобы все подданные Бренциса питали его своей кровью. В свою очередь, Бренцис давал им вкусить собственной крови, которая исцеляла все людские болезни. Каждый взрослый мирянин должен посещать Кровавую мессу, и, конечно же, никому не разрешалось критиковать князя, так как это считалось богохульством.

Какое бы зверство ни совершали врахиры, Флорин всегда находил способ убедить свою паству, что так и должно быть. Большую часть времени он проводил в соборе Свартрау, но часто посещал деревни по всей долине, совершая мессы и выслушивая исповеди.

«Апостол Иуда, покровитель безнадежных начал», - проскрипел священник, рассматривая статуэтку. – «Где ты нашел ее?» «В доме Урсулы», - признался Коэн. – «Она... она умерла в хижине, дверь коей была заколочена снаружи. Чума, должно быть, унесла и всю её семью, поэтому никто так и не похоронил её». «То были тёмные времена, не так ли?» - помрачнел Флорин. – «Помню, я думал, что Господь оставил нас. Но он лишь испытывал нас, нашу веру».

«Похоже, испытывать продолжает», - отметил юноша. «Ну что ж, тогда мы должны доказать, что достойны, не так ли?» - развел руками святой отец. – «Статуэтку же я уничтожу, вместе со всеми иными идолами ложных святых».

Простившись со священником, Коэн вернулся в свою хижину, благо час был уже поздний.

Бережно поддерживая упирающуюся Эсме, была коя вне себя от страха, Петер повел супругу в сторону церкви, куда стекался люд на Кровавую мессу, и Коэн последовал за родителями. Ныне в молельном зале был размещен отвратный гобелен, изображавший страдания людские, ибо дьявольские порождения бросали истекающих кровью мирян в адский источник.

«Что, по-твоему, здесь изображено?» - обратился Коэн к отцу. Гобелен был столь же отвратителен юноше, как и его односельчанам, тихо роптавшим. «То, как врахиры видят Рай», - предположил Питер. «Как по мне, больше на Преисподнюю похоже...» - отозвался Коэн, и Питер вздохнул: «Может, и нет никакой разницы».

Коэна отозвал в сторонку Владимир, шепнул: «Удалось вам с отцом поговорить? В какую сторону он склоняется?» «Честно говоря, я и сам не знаю», - развел руками Коэн. «Может, когда увидит, как врахиры пьют нашу кровь, и он примет решение», - высказал надежду Влад. – «Завтра Бренцис и его сородичи будут уже далеко. Сейчас – лучшая возможность покончить с ними. Поговори с отцом после мессы, убеди его. Коростель сообщил мне, что пришло время действовать».

К церковному алтарю проследовал отец Флорин, обратился к собравшимся мирянам, указывая на гобелен: «Наверняка вы заметили наш новый гобелен. Понравился он вам? Лично я нахожу его ужасающим. Но разве не так Священное Писание говорит о нашем Отце? Разве Ветхий Завет не называет его могущественным и грозным? Разве там не сказано, что смертные трепещут при одном его виде? Старые идолы, те, что лежат поверженными, являли собой несовершенный образ Бога, созданный нашим ограниченным человеческим разумом. То, что наш князь Бренцис являет нам сегодня, и есть истина. Наш Отец Небесный грозен и суров. И потому нам нужен пастырь. Я знаю, что многие из вас негодуют на нашего князя Бренциса, ибо он пьет нашу кровь. Но разве пастырь не должен быть вознагражден за свои заботы? Разве не должен он быть сыт? Помните времена до его прихода? Чума, война, голод... Смерть за каждым углом? Князь Бренцис услышал наши плачи, наше беспомощное блеяние, и пришел нам на помощь. Исцелил нас. Да, он пьет нашу кровь, а мы пьем его. Мы питаем Бренциса, а он защищает нас от зла. Такова природа нашего священного союза. Да пребудет он вечно».

«Да пребудет он вечно», - пробормотали селяне, склоняя головы, и возвестил священник: «Поприветствуем же нашего спасителя, нашего князя, наместника нашего Отца в сей юдоли скорби. Добро пожаловать, князь Бренцис, и спасибо тебе за все, что ты делаешь».

В молельный зал ступили четверо врахиров: князь Бренцис и трое бояр, образующих двор: Занта, Бакир и Амбруш. Не все они были порождены Бренцисом, но – несомненно – существовала между ними некая связь, и оставались трое верны своему князю.

Занта была старейшей врахирой при дворе Бренциса, она старше даже самого князя. В то время как остальные полагались в основном на свои когти и клыки, Занта предпочитала играть с разумом своих врагов. Поговаривали, она была способна в мгновение ока свести человека с ума... Или даже заставить кровь хлынуть из ушей. В великом замысле Бренциса она отвечала за обращение солдат в кровавых стражей. Как именно она это делала, оставалось загадкой, но это было связано с темным ритуалом, который невозможно обратить вспять.

Коэн не знал, был ли Бакир безумен всегда или годы пожирания людей сделали его таким. В любом случае он был монстром. Он не просто презирал людей — он превращал их в свои игрушки. Его Лунный турнир — жестокие игры, в которые он завлекал мирян, каждый раз заканчивался кровавой баней.

Амбруш был самым молодым из подручных Бренциса, но таким же порочным, как и все остальные. Всего несколько лет назад он был наемником в свите Скендера — пока не выступил против своего суверена, который в наказание влил ему в горло кипяток. Бренцис нашел умирающего Амбруша в подземелье и предложил обратить его взамен на беспрекословную верность. Дважды просить не пришлось. Амбруш отвечал за сбор, хранение и распределение крови — и выполнял свою работу с беспрецедентным усердием.

Кровавая месса началась.

Бренцис величественно воздвигся перед алтарем. Взмахнув кинжалом, он хладнокровно рассек собственную ладонь и наполнил горячей багряной кровью глубокий кубок. К подножию святыни робкой вереницей потянулись селяне. Отец Флорин, уподобившись зловещему жрецу, совершал над каждым ритуал: он надрезал ладони мирян, заставляя их отдавать свою кровь тяжелой каменной чаше, установленной на алтаре. Лишь после этого причащения страдальцам дозволялось припасть губами к кубку Бренциса — и стоило им сделать лишь глоток, как глубокие порезы на их руках затягивались прямо на глазах, не оставляя и следа. «Истинное могущество может страшить», - возвещал священник. – «Те, кто боится ее, трепещут. Но те, кто принимает ее, благословенны».

Видя, что Эсме упирается, Амбруш схватил несчастную женщину за шею, швырнул к алтарю, и отец Флорин рассек длань матери Коэна, а после поднес к губам ее кубок, заставив сделать глоток крови врахира.

«Слаба», - презрительно бросил Бренцис, наблюдая за тем, как Питер утешает рыдающую супругу. – «Похоже, это стадо скоро придется проредить». «Монстр!» - прорычал Коэн в гневе.

В молельном зале воцарилась потрясенная тишина; все взоры обратились на дерзкого юношу. «Что ты сейчас сказал?!» - прорычал Амбруш, но Бренцис упреждающе поднял руку, останавливая вассала. «Оскорби меня еще хоть раз, юноша, и ты убедишься, что я и вправду один из них», - процедил князь, прожигая Коэна взглядом.

...По завершении Кровавой мессы селяне спешили как можно скорее укрыться в своих хижинах. Питер кипел от гнева, и, когда Эсме забылась сном, велел сыну: «Бери свой меч. Мы отправимся к шахтам вместе с Владом и остальными. Поставим стражу у входа и примемся за дело. Нужно унести как можно больше серебряной руды, пока Бренцис не понял, что происходит».

Так, под покровом ночи, Влад и его единомышленники, примкнули к которым Питер и Коэн, проникли в серебряный рудник, прикончив немногочисленных стражей, поставленных у входа. Когда-то именно серебро привлек людей в долину, и именно оно стал фундаментом, на котором был возведен город Свартрау. Сотни лет Сангорская долина оставалась краем рудокопов, но два года назад все изменилось, когда Бренцис приказал закрыть все рудники. И все же серебро никуда не делось, оно по-прежнему ждало своего часа, чтобы его пустили в ход против Бренциса и его двора.

Именно это мятежники и собирались сделать. До рассвета трудились они в штольнях... когда выставленный у рудника Костел заметил приближение солдат князя.

«Быстро закройте двери!» - Питер сохранил трезвость рассудка, панике не поддался. «Проклятье, нам нужно спуститься глубже», - отчаялся Владимир. – «Спрятаться». «А дальше что?» - обернулся к нему Питер. – «Солдаты окружат нас, и мы умрем с голоду? Нет, мы примем бой. Костел, Лайос, вы со мной. Влад, бери Людвига и образуйте вторую линию обороны позади нас».

Что-то с силой ударило Коэна в грудь, отбросив к дальней стене каверны, и парень лишился чувств...

...В себя он пришел много позже, ощутив, как кто-то бинтует его торс. То оказался Влад: грязный, окровавленный. Рана Коэна была серьезно, но почему-то не доставляла ему особых хлопот.

«Они все мертвы!» - голос Владимира дрожал. – «Бренцис обрушился на нас. Похоже, кто-то шепнул ему, что мы отправились в рудник. Мы пытались дать ему отпор, но... он чудовище. Врахир отшвырнул меня, я ударился о стену и потерял сознание. Когда пришел в себя, все было кончено. Пытался найти выживших... но покамест обнаружил лишь тебя. Твой отец... предупреждал меня, что так все обернется». «Мой отец...» - выдавил Коэн. – «Где он? Ты его видел?» «После нападения – нет», - признался Влад. – «Пока я лежал практически без чувств, слышал, как мимо пробегают люди. Они отступали в недра рудника. Возможно, Питер был с ними».

Донельзя встревоженный, Коэн поднялся на ноги, устремился в глубины штолен. В оных витала серебряная пыль, и, вдыхая ее, Коэн чувствовал себя ужасно: голову разрывала боль, разум снедали пугающие образы.

Вскоре заметили Владимир и Коэн раненого Людвига, рухнула на которого тяжелая балка. Коэн отбросил ее в сторону, как будто даже не ощутил веса, но Людвиг скончался у него на глазах.

Видя, что пребывает Влад в отчаянии, Коэн попытался успокоить друга, молвив: «Ты не виноват». «А как по мне, виноват», - отозвался Владимир с горечью. – «Он не хотел идти сюда. Я его уговорил».

В следующей пещере зрели двое Костела, у которого была раздроблена нога. Коэн зажал руками рану селянина, в то время как Владимир разжигал факел, дабы прижечь ее. «Я видел... что он сделал», - выдавил Костел, с испугом глядя на Коэна. – «Кем ты стал... Монстром...»

Не помня себя, Коэн впился клыками, в кои обратились зубы его, в ногу Костела, глотнул горячей крови. Воспоминания хлынули в измученный разум. Четверо врахиров, ступающие в шахту. Бренцис, нависающий над распростершимся на земле Коэном. «Я тебя помню», - произносит князь. «Прошу... не убивай его», - молвит Питер, и Бренцис усмехается: «Будь осторожен в своих желаниях». С этими словами он вырывает свой клык и погружает его глубоко в грудь Коэна...

После чего обращается к кровавым стражам, кивая в сторону пленного Питера: «Отведите его в деревню, соберите всех. Если они забыли причину, по которой страшились меня, я им напомню ее».

Коэн был в ужасе от содеянного. Неужто... он стал одним из них?..

Воспользовавшись тем, что обращенный в монстра сородич пребывает в смятении, Костел набросился на него, и двое низвергнулись вниз – в глубокую ямину...

Коэн уцелел, а изломанные при падении кости его срослись. Превозмогая отвращение, испил он крови крыс, водившихся в сих глубинах, восстановив силы. Пытаясь изыскать выход из лабиринта пещер под серебряным рудником, обнаружил Коэн, что способен развоплощаться и перемещаться на короткие расстояния, а также удерживаться на стенах и потолке тоннеля. Его ногти обратились ныне в острейшие кости, став поистине гибельным оружием, коим разрывал он на части обитателей глубин – кобольдов.

У выхода из шахт зрел Коэн в сей предрассветный час двух солдат, которые заявили, что велено им отвести парня к князю Бренцису. Коэн прикончил обоих, поражаясь цинизму врахира: стало быть, тот сохранил жизнь Владу и Костелу, зная, что, очнувшись, Коэн возжаждет крови...

Чуть поодаль в хижине заперся Влад, и солдаты Бренциса, пытаясь выкурить его, подожгли крышу здания. И сих воинов сразил Коэн, после чего долго убеждал Владимира покинуть убежище. «Чтобы ты и мою кровь выпил?» - донеслось из хижины. – «Он ведь обратил тебя. Теперь ты один из них. Врахир!»

Наконец, Владимир выступил из пытающего здания, воззрился с опаской на Коэна. «Думаю, я смогу контролировать свой голод», - заверил тот друга. – «Не знаю, как долго. Посему нам лучше не мешкать».

С вершины холма двое воззрились двое на пылающие хижины Лощины Ласля. «Я должен остановить Бренциса», - вымолвил Коэн. «Ты умрешь», - предупредил его Влад, на что Коэн лишь плечами пожал: «Значит, я умру вместе со своей семьей».

«Я... должен признаться тебе кое в чем», - решился Влад. – «Люди предупреждали меня, что мы можем угодить в ловушку, призывали отступиться». «Сейчас это уже не важно», - отвечал Коэн, но Владимир возразил: «Для меня – важно». «Искупишь сие позже», - заверил его Коэн. – «Как связаться с мятежниками, которые спланировали все вместе с тобой?» «Мой кузен, мельник Мерт, знаком с их предводителем», - пояснил другу Влад. – «Он-то и передал мне все наставления». «Иди и расскажи ему о случившемся», - поторопил его Коэн. – «Я встречусь там с тобой – если переживу это ночь». «Удачи, Коэн», - с чувством произнес Влад. – «Не знаю, Господь то или Сатана, но надеюсь, что кто-то за тобой присматривает».

Простившись с Владом, Кэон устремился через горящую деревню к своему дому. Лицезрел стоящего на коленях отца, с ужасом взирающего на горящие хижины, на объятую пламенем женщину, кричащую в агонии.

«Они не были частью всего этого», - прошептал Питер, и Бренцис, замерший за спиной его, проронил: «Но они обо всем знали. Я избавил вас от всяческих податей и налогов, и что же я попросил взамен? Толику крови, раз в месяц. И ни капли боле. И все же вы посмели выступить против меня. Так что смотри на дело рук своих».

«Что ты наделал?!» - истошно выкрикнул Коэн, приближаясь. – «Где моя семья?!» «Наконец-то», - врахир провел когтем по щеке Питера, толкнул мужчину в сторону парня. – «Ты должен оборвать все связи с прошлом».

Коэн ощутил туманящую разум жажду, но сумел подавить сей губительный инстинкт, и, оттолкнув отца в сторону, метнулся к Бренцису, пытаясь достать того клинком.

Как и ожидалось, врахир с легкостью поверг обращенного, вымолвил: «Нет у нас на это времени. Солнце вот-вот взойдет». «Что ты сделал со мной?!» - спрашивал Коэн. «Я дал тебе благословение», - отвечал врахир. «Почему?!» - истошно выкрикнул Коэн. «Не нужно кричать», - тихо произнес Бренцис. – «Бояться нечего».

Коэн продолжал кричать, требуя ответов, и князь нахмурился, процедил: «Отвергаешь предложение крови, сопротивляешься приказам своего создателя... Сначала я думал, что ты просто наглец, но теперь... Теперь я понимаю, что ты, должно быть, получился дефектным. Это разочаровывает». «Дефектным?» - озадаченно проронил Коэн. «Некоторые просто не могут выдержать всю колоссальность этого дара», - заключил Бренцис. – «В итоге они оказываются слабыми, ущербными. Как ты... Некоторые ошибки невозможно исправить. Но их можно стереть».

Он бросился к Коэну, впился в шею ему, глотнул крови... и отпрянул в изумлении, ибо кровь парня жгла нутро врахира. «Что ты такое?!» - возопил он. – «Мне следовало бы вспороть тебе брюхо и изучить твои внутренности. Но, увы – нет времени».

Диск солнца уже показался над горизонтом, когда Коэн подхватил с земли брошенную чем-то кирку, занес ее для удара. Но Бренцис молниеносно вырвал оружие из рук парня и одним мощным движением вонзил его Коэну в грудь, намертво пригвоздив к стволу дерева. «Свет станет твоей погибелью», - проронил врахир, устремляясь прочь...

Коэн потерял сознание... а, когда пришел в себя, обнаружил, что находится в хижине Анки. И клыки, и когти вновь стали прежними, человеческими, но... как такое возможно?!

Анка призналась, что, заметив, как к селению подходят солдаты Бренциса, она спряталась. И покинула укрытие, лишь когда миньоны врахиров покинули преданную огню деревню. «Людей не осталось», - говорила Анка. – «Понятия не имею, куда они подевались. Я нашла лишь несколько обгоревших трупов – и тебя». «Я думал, что умираю», - признался Коэн. – «Был уверен в этом». «Обычный человек умер бы», - согласилась с ним Анка. – «У тебя была дыра размером с кулак в грудине. Ты потерял большую часть своей крови. Когда я увидела тебя, пригвожденного к дереву, едва в сознании — я подумала, что единственное, что я могу тебе предложить, это последнее причастие. И все же твое тело исцелилось — прямо на моих глазах. И твои глаза... Они тоже изменились».

«Что же я такое?» - прошептал Коэн. «Ты жив», - напомнила ему Анка. – «И это единственное, что имеет значение». «Бренцис обратил меня, там, в руднике», - прошептал Коэн. – «Я помню это. Помню, как пил кровь — жаждал её так сильно, что было больно. Но... сейчас я выгляжу нормально. Как это возможно? Клык врахира не сработал?» «Жаль, что у меня нет для тебя ответов», - вздохнула Анка.

Коэн отчаянно желал выяснить, что случилось с его семьей, и, покинув хижину травницы, устремился к преданной огню деревушке. Встречали его лишь обгорелые остовы хат, немногочисленные тела мирян, остающиеся в придорожной грязи. Попался на глаза труп одного из солдат Бренциса; возможно, кто-то прикончил его, пытаясь бежать из Ласли?.

«Не нужно было злить Бренциса», - прошептал Коэн в отчаянии. – «Не нужно было восставать против него». «И что потом?» - отозвалась Анка. – «Ждать, пока он высосет нас досуха? И раньше все не было хорошо. Из нас неделя за неделей пило кровь чудовище, а мы жили в постоянном страхе. Не вини в случившемся себя. Прошу».

Коэн вернулся в свой дом. Как и ожидалось, никого из родичей он не обнаружил, но дверь была выбита, а мебель перевернута – похоже, солдаты ворвались в хижину и... что было дальше? Этого Коэн не знал...

«Что он сделал с ними, Анка?!» - выкрикнул он, выступив наружу. – «Где они?» «Возможно... он их где-то пленил», - неуверенно молвила травница. «Где же?!» - возопил Коэн. – «В подземельях Свартрау? В дозорной башне Тартари? На заставе близ Парлиты? Можно расспросить местных». «А если их никто не видел?» - сокрушался Коэн. – «Иногда люди просто исчезают, и их больше никто никогда не видит».

«Есть иной способ», - тихо произнесла Анка, увлекла за собой Коэна к мертвому телу княжеского солдата, и, поколебавшись, осведомилась: «Ты готов на что угодно пойти, чтобы узнать о судьбе своей семьи, верно?» «Что ты собираешься сделать со мной?» - прямо вопросил Коэн, и отвечала Анка: «Я сниму пелену с твоих глаз — ту, что скрывает невыразимую тьму. И тогда, прости меня Господи, я научу тебя черпать из неё силу».

Ножом Анка вырезала колдовские силы на руке Коэна, и выдавил тот, превозмогая боль: «Ты – ведьма!» «Не сопротивляйся!» - настаивала Анка. – «Впусти в себя эту силу».

Анка поведала Коэну о магии. Чтобы наложить заклятие, сначала нужно вырезать его символ на своей коже, а затем пролить немного собственной крови. Это казалось... неправильным, но в то же время приятным... А какова цена? Во-первых, это было запрещено. В местах, где действовала Инквизиция, наложение чар или даже простое обнаружение символов на руках привело бы заклинателя в темницу – или к казни. И кроме того, кто знает, каков источник этих сил или что заклинатели впускают в свои души, когда практикуют это темное искусство?.. Но у Коэна не было выбора. Если магия поможет ему одержать верх над Бренцисом, он готов был применять запретное искусство, несмотря ни на что.

«Этот человек мертв, но его последние мысли все еще отдаются эхом в его плоти», - Анка указала спутнику на труп солдата. – «Однако если мы будем ждать слишком долго, они исчезнут, как туман в лучах утреннего солнца».

Коэн сосредоточился, взывая к могуществу тайных сил, и в разуме его эхом отдались предсмертные слова солдата: «Они люди невиновны! Князь Бренцис, умоляю тебя!»

«Он не хотел следовать приказам», - сообщи Коэн Анке. – «И наказание не заставило себя ждать... Но как мне заставить его сказать больше?» «Отыщи предмет, который был важен для него», - посоветовала та. – «Иногда это личная вещь, иногда — то, на чем остановился его взгляд в момент смерти. Это вернет его последние мысли, слова... Так что внимательно слушай то, что он хочет сказать».

В глазах Анки отражалась печаль. «О, Коэн, мне жаль, что я втянула тебя во все это», - призналась она. – «Я клялась, что больше никогда этого не сделаю. У меня был друг — очень близкий, там, в монастыре. Когда я впервые наткнулась на книги о тайных искусствах, я была в таком восторге — мне нужно было поделиться этим с кем-то». «И все закончилось плохо», - предположил Коэн. «Все так», - молвила Анка. – «А теперь я сделала с тобой то же самое». «Ничего страшного», - заверил ее Коэн. – «Я ведь сам об этом просил».

Он отыскал поблизости штандарт Бренциса, вновь воззвал к покидающей тело душе солдата, принуждая ту говорить, и изрек мертвяк: «Что? Увести их всех в замок для осушения? А чего ради?.. Дабы ознаменовать коронацию?.. И детей тоже?..»

«Коронация состоится через тридцать дней», - выдохнула Анка. Стало быть, Бренцису недостаточно именоваться князем – он желает именоваться принцем!..

Коэн пребывал в гневе и отчаянии, вознамерившись немедленно отправиться в замок Грейфберг, где томились в заточении его родичи и иные поселенцы Ласли. Цитадель сия была возведена лишь тринадцать лет назад, а прежде на месте ее высился деревянный форт. Князь Скендер грезил о замке и приступил к постройке оного практически сразу же после прихода к власти. В 1333 году случилась резня на Утесе Сорокопута, и князь приказал мастеровым трудиться еще усерднее, ибо страшился возможности новых мятежей. Таковых не случилось, и три года спустя замок был возведен.

«Не будь дураком», - осадила Коэна Анка. – «Как только ты покажешься у ворот, Бренцис разорвет тебя в клочья». «А что мне остается?» - обернулся к ней Коэн. – «Сидеть, сложа руки?» «Чтобы у тебя был хоть какой-то шанс, тебе нужно подготовиться, найти союзников», - резонно заметила травница. «Каких союзников?» - с горечью бросил Коэн. – «Кто согласится жизнью рискнуть, дабы примкнуть ко мне?» «Кое-кто уже взялся за оружие, не так ли?» - напомнила ему Анка. «Ты имеешь в виду вольноотпущенников — повстанцев Влада?» - уточнил Коэн. – «Людей, которые принесли все эти несчастья в Ласлю?»

«Несчастье уже было здесь, и в избытке», - отрезала Анка. – «Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой». «Вломиться в рудник... да, это было опрометчиво», - согласился Коэн. – «Но, когда сражаешься с врахирами, нужно идти на риск. Я спас Влада прошлой ночью. Он отправился прятаться к Мерту. Сказал, что тот знаком с предводителем мятежников». «Ну так отправляйся туда, и поскорее», - советовала юноше Анка.

Спрашивал Коэн, как следует ему подготовиться к грядущему противостоянию, и Анка, пожав плечами, призналась, что искала бы знание в книгах. «В монастыре Святой Тины была внушительная библиотека», - говорила она. «Мне казалось, монастырь был оставлен в час чумы», - озадаченно произнес Коэн, и травница покачала головой: «Не совсем. Монахини оставались там до последнего, выхаживая недужных». «То есть, они все мертвы?» - уточнил Коэн. «Было бы чудом, если бы это было не так», - вздохнула Анка. – «Но книги... Книги лежат там, и их можно забрать».

...Заглянув в дом Влада, обнаружил Коэн в мешке с мукой серебряные наконечники для стрел. Забрав их с собою, проследовал вместе с Анкой к заваленным валунами вратам селения, и до заката трудился, разбирая груду камней, устроенный покинувшими Ласлю солдатами.

Но, стоило солнцу закатиться за горизонт, как вновь ощутил Коэн жажду крови, а зубы его обратились в острые клыки. «Я не понимаю», - в ужасе шептал он. – «Такое со мной теперь каждую ночь будет происходить? Обратил меня Бренцис или нет?» «Точно не так, как намеревался», - заверила его Анка. – «Как будто врахир внутри тебя спит днем и просыпается с наступлением ночи». «Как бы то ни было, я проклят», - обреченно произнес Коэн. – «Гореть мне в Аду!.. Но я обращу эту силу против Бренциса, использую каждую темную способность, которую он мне навязал, чтобы свергнуть этого ублюдка». «Только не делай глупостей», - предупредила его Анка. – «Как только Бренцис узнает, что ты все-таки выжил, он попытается закончить начатое».

«Я ведь не только Бренцису противостою», - вымолвил Коэн. – «Против меня весь его двор, солдаты... Я один против целого мира». «Это кажется пугающим, знаю», - согласилась травница. – «Но любую ткань можно распустить, если знать, за какую ниточку потянуть. Правители полагаются на своих вассалов, становятся зависимыми от них. Устрани их...» «...И вся опора развалится», - понимающе кивнул Коэн. «Именно», - подтвердила Анка. – «Но помни: если князь заметит твои усилия слишком рано, он не успокоится, пока не выследит и не прикончит тебя».

Анка намеревалась вернуться в хижину, собрать пожитки – и выступать в направлении монастыря Святой Тины. Коэна она обещала дождаться на старом постоялом дворе близ святой обители.

Простившись с Анкой, Коэн устремился па тракту на юг – к Шиповниковым топям. У мельницы зрел он солдат Бренциса, явно кого-то выискивающих. Коэн перебил воинов, и выбежала из мельницы Ренна, супруга Мерта, в ужасе воззрилась на мертвые тела.

«Если их найдут, меня повесят!» - восклицала женщина. «Успокойся, никто не поверит, что их убила ты», - заверил ее Коэн. – «Но почему они прятались в вашем сарае?» «Они кого-то ждали», - молвила Ренна. – «Приказали мне... чтобы я заставила людей говорить о мятежниках... Сказали, что Мерт якшается с ними. С каким-то... вольноопущенником». «И использовали тебя как приманку?» - уточнил Коэн. «Да», - призналась Ренна. – «Вели себя так, как будто мы им принадлежим. Сволочи!»

В последнее время Ренна Влада не видела, но призналась, что кузен ее супруга частенько наведывался на мельницу в течение последнего месяца. «Где Мерт сейчас?» - вопросил Коэн. «Они забрали его», - вздохнула женщина. – «Пришли сюда, пока он работал в сарае. Расспрашивали о ком-то по прозвищу Коростель. Когда Мерт не ответил, они начали его избивать... Выкрутили ему руку, сломали нос. Сначала я думала, что они убьют его. Но они выволокли его наружу, связали ему руки и... увели с собой». «Куда они его увели?» - спрашивал Коэн. «На Каменную заставу», - отвечала Ренна. – «К западу отсюда, дальше по дороге. Я ходила туда, умоляла их отпустить его, но они и слушать не стали».

Заверив Ренну в том, что непременно попытается вытащить Мерта из заточения, Коэн направился в сторону заставы. По пути заметил он солдат в ливреях Амбруша, грузящих на телегу бочки, наполненные кровью. Зная, что врахиру, обеспечивающему кровью и себя, и сородичей, это не понравится, Коэн перебил солдат – людей и уриашей.

Дождавшись рассвета, он направился к вратам Каменной заставы, уверенно заявив стражам, что должен передать послание лично в руки командующему. Солдаты пропустили Коэна на заставу, и тот убедил командующего позволить ему повидать плененного мельника – родича, якобы.

Тюремный смотритель, Фредо, был не в восторге от сего, но все же позволил Коэну спуститься в подземелье. Мерт был не в лучшем состоянии: избит, весь в крови.

«Ты должен помочь мне, Коэн», - шептал мельник, прижимаясь к решетке камеры. – «И Саре тоже». «Кто такая Сара?» - озадачился Коэн. «Она с вольноотпущенниками и близка к Коростелю», - говорил Мерт. – «Боюсь, из-за меня они могли ее убить. Она должна была оставаться в месте, где проходят обычно наши встречи... Я вынужден был сказать солдатам об этом. Они угрожали, что убьют мою жену. Мне нужно было дать им что-то». «Не мне тебя судить, Мерт», - молвил Коэн. – «Где это место встречи?» «Там есть... мост», - шептал мельник. – «К югу отсюда. Иди туда, затем ступай на юго-восток, и ты выйдешь к поляне. Это то самое место».

Обещав, что попытается вытащить Мерта из заточения позже, Коэн покинул Каменную заставу, поспешил к помянутой мельником поляне. Путь его пролегал мимо заставы, занятой немногочисленными солдатами в ливреях Амбруша.

Перебив воинов, Коэн обошел заставу, обнаружив мертвых мирян, подвешенных вниз головами над корытами. Судя по всему, солдаты, исполняя волю своего боярина, перерезали вены обреченным, заставляя их истекать кровью. После чего запасы оной отправлялись в крепость Амбруша.

Изучив сохранившиеся на телах солдат письма, Коэн выяснил, что те отправляли часть предназначенной Амбрушу крови боярину Бакиру – в обмен на щедрое вознаграждение. Недостачу Амбруш вскоре заметил, посему солдаты готовились спешно покинуть заставу и предать ее огню, дабы замести следы своих делишек.

Добравшись до помянутой мельником поляны, зрел Коэн двух солдат, схвативших молодую деву и готовящихся допросить ее. Воинов Коэн перебил, после чего, поведав Саре о незавидной участи Мерта, изъявил о желании своем примкнуть к вольноотпущенникам.

Поколебавшись, Сара велела парню следовать за ней, устремилась в чащобу, рекомую Медвежьей Спиной. Спутника дева завела прямиком в ловушку, устроенную Коростелем и его сподвижником, Дрогосом.

Мятежники напали на Коэна, ударили его по голове, после чего примотали беспамятного цепью к стволу дерева. Придя в себя, Коэн убеждал их в том, что желает присоединиться к вольноотпущенникам, на что Коростель лишь усмехнулся: «Врахир желает примкнуть к мятежу? Ты серьезно?» «Как ты вообще узнал, что я врахир?» - изумился Коэн. «О, мы наблюдали за тобой», - отвечал ему Коростель. - «Видели, на что ты способен ночью. Но то, что ты можешь ходить припеваючи при полном дневном свете... хм... Что ты вообще такое?» «Я и сам не знаю...» - признался Коэн.

«Ты пьешь кровь или нет?» - потребовал ответа Коростель. «Лишь врагов...» - заверил его Коэн. «Убедительно», - хмыкнул Коростель, шагнул к пленнику, дабы вскрыть ему глотку.

Коэн заговорил. Рассказывал о том, как вместе с отцом, Владом и иными селянами Ласли принял участие в нападении на серебряный рудник. Как спас от солдат Ренну, жену мельника, а после – и Сару. И, наконец, покончил с воинами Амбруша на заставе по пути сюда.

«Они теперь и на солнце способны находиться?» - обратился к Коростелю Дрогос, и тот, отступив на шаг, отозвался: «Сомневаюсь. Этот кажется весьма... уникальным. Пытался убедить меня в том, что он хороший парень». «И?..» - осведомился Дрогос. «Я назову его... обещающим», - протянул Коростель, и, обратившись к Коэну, молвил: «Убивай солдат, уничтожай повозки с кровью, зарабатывай себе репутацию... В тот момент, когда я увижу, что Бренцис охотится за тобой, я пойму, что могу тебе доверять. Так что, когда это произойдет, приходи на соборную площадь в Свартрау. Мы найдем тебя там. И тогда мы обсудим, как ты можешь помочь нам — чтобы в ответ мы могли помочь тебе спасти твою семью».

«Откуда ты про семью знаешь?» - поразился Коэн. «О, я просто стараюсь быть хорошо информированным — это помогает мне избегать плохих решений», - пояснил ему Коростель. – «Вот почему я обязательно узнаю о тебе еще больше до того, как мы встретимся снова».

Освобождать пленника от цепи двое не стали, удалились.

Цепи Коэн сбросить сумел лишь с наступлением ночи. Вернувшись на Каменную заставу, он проник в подземелье, вызволил Мерта из заточения и вывел его за пределы частокола, прикончив нескольких солдат, дерзнувших преступить ему путь. «Забирай жену и отправляйтесь в богадельню в Свартрау», - советовал Коэн мельнику. – «Там вы будете в безопасности».

...В последующие дни и ночи странствовал Коэн по северным пределам долины, чиня препоны миньонам бояр. Так, разорял он возведенные в топях лагеря солдат Амбруша, присматривали кои за селянами, собиравшими в зловонных водах пиявок. Находил иные заставы близ оплота Амбруша – селения Марагир, - содержались в которых обреченные на убой и иссушение миряне, и, расправляясь со стражей, даровал селянам свободу. Расправлялся с конвоирами, сопровождавшими пленников к заставам, где была уготована им верная смерть. Рассказывали узники Коэну, что стремятся врахиры искоренить дворян, ибо олицетворяют собой те традиции и истинные ценности.

...Несколько дней спустя после событий в Ласле Коэн наведался на заброшенный постоялый двор близ монастыря, где оставалась Анка.

«Смелый ты человек, Коэн», - улыбнулась травница, приветствуя юношу. – «Я серьезно. Большинство людей просто сломались бы под столь тяжким бременем». «Я был бы рад сбросить часть этого груза со своих плеч», - признался тот. – «Чем скорее, тем лучше... Кстати говоря, заглянем в монастырь?» «Ах да, монастырь», - помрачнела Анка. – «Раньше это было мирное место, убежище. Но больше нет. Не знаю, с чем мы там столкнемся, но... боюсь, просто не будет». «Что же там приключилось?» - осведомился Коэн. «Я не знаю наверняка — все это произошло уже после моего ухода», - молвила травница. – «Я знаю только то, что вскоре после вспышки чумы все это место окутал густой туман. Днем или ночью, в солнце или в дождь — он висит над монастырем, словно саван. С тех пор сестер никто не видел. А о тех немногих, кто пытался отыскать их, больше никто ничего не слышал. Так что будь готов ко всему».

«Ты никогда не говорила, почему ушла из монастыря», - вымолвил Коэн. «Я не ушла – меня изгнали», - призналась Анка. «Почему?» - удивился Коэн. – «Из-за того, что ты изучала магию?» «Если коротко – да», - вздохнула травница. – «Я пыталась сохранить это в тайне, но... Настоятельница — матушка Бернис — выставила меня вон и сказала, что меня сожгут на костре, если я когда-нибудь вернусь... Я не вернулась».

«Должно быть, это было больно», - покачал головой парень. – «Ты провела там большую часть своей жизни, а потом — они просто выбросили тебя». «Было больно», - отвела взгляд Анка. – «Все еще больно...»

В ночной час Коэн и Анка выступили через объятые густым туманом леса к монастырю Святой Тины, и, ступив во врата, с ужасом лицезрели обращенных в нежить монахинь. Неведомо, какое ужасающее проклятие довлело над сими несчастными, скончавшимися некогда от черной чумы, но, будучи сраженными клинком Коэна, они тут же восставали вновь!..

Коэн и Анка укрылись в одной из комнат монастыря, забаррикадировав за собою двери, и лишь сейчас перевели дух. «Это что, какая-то магия?!» - выпалил Коэн. «Должно быть, да», - подтвердила Анка. – «Только куда более могущественная, нежели та, которой я тебя научила».

Коэн потребовал, чтобы травница рассказала ему все, без утайки. «Ты не знаешь, о чем просишь», - покачала головой Анка, но все же молвила: «Дело в том, что, когда я узнала о тайной библиотеке, то была так взволнована, что не могла сдержать себя. И рассказала о ней своей лучшей подруге, Леонике. Она была благородных кровей: высокомерная, надменная и чертовски умная. Ее отправили в монастырь в качестве наказания. Она влюбилась не в того человека, родился ребенок — ребенок, которого она так и не узнала. Мы сблизились с ней... даже слишком... Никто не может ранить тебя так сильно, как твои друзья. Я думала, что Леоника разделит мою страсть. Что мы вместе вкусим этот запретный плод. Вместо этого она назвала меня ведьмой, дьявольской шлюхой. А затем донесла на меня настоятельнице. Я протестовала, но никто не слушал. Меня вышвырнули, как блохастую дворнягу. Что последовало за этим — я могу только догадываться».

«Похоже, кто-то продолжал баловаться с магией даже после твоего ухода...» - заключил Коэн. «И, похоже, особо не сдерживается», - согласилась Анка, выглядывая в окно и созерцая остающихся на монастырском дворе неживых монахинь. – «Некоторые из этих книг хранились в сундуках под замком и были написаны на языке, которого я не понимала. Я знала, что они принесут неприятности. Что они ведут по пути, с которого нет возврата».

«Так кто знал об этой тайной библиотеке?» - уточнил Коэн. – «Леоника, ты... Настоятельница, она должна была ведать о ее существовании... Кто-нибудь еще?» «Смотритель, должно быть», - предположила травница. – «Ангел». «Мужчина?» - поразился Коэн. – «Здесь?» «Исключение, которое подтверждает правило», - отвечала Анка. – «Он... был здесь в качестве покаяния за какой-то немыслимый грех. Но никто из нас не знал, что это было».

«Все это звучит чрезвычайно опасно», - тревожился Коэн, и Анка кивнула: «Такое ощущение, будто я привела тебя к самым вратам Ада, я знаю. Но сейчас было бы глупо поворачивать назад. Библиотека — в ней находятся ответы, которые ты ищешь».

Двое сумели остаться незамеченными мертвяками и проскользнуть в монастырскую библиотеку. «Для меня книги бесценны», - призналась Анка, созерцая книжные стеллажи. – «Каждая – целый мир, истинная сокровищница. Я хочу, чтобы мы с тобой вынесли отсюда как можно больше фолиантов».

Анка сообщила спутнику, где находится тайный чертог, сокрытый за массивным книжным шкафом. Увы, искомых книг в помещении не оказалась, а дверь, ведущая в монастырские катакомбы, была распахнута.

В одном из залов казематов двое зрели монахиню, кромсающую себя ножом и рисующую кровью на полу колдовские символы. В безумице, взывающей к дьяволу, Анка с ужасом узнала Леонику, выпалила: «Ты же противилась всякой магии! Клялась, что никогда к ней не притронешься!» «Чума...» - проскрипела Леоника. – «Тела повсюду... Монахини, паломники... Груды гниющих тел... Рои мух! Я молилась и молилась... а затем вспомнила. О такой библиотеке! О запретных книгах! Они обещали презреть саму Смерть! Бог не ответил на наши молитвы – а дьявол отозвался! И он испросил крови!»

«Дьявол?» - выдохнул Коэн. – «О чем ты говоришь?» «Горящие глаза за облачной завесой», - стенала безумица. – «Бесчисленные извивающиеся щупальца! Он спит, но он не бессилен! Его зубы разбросаны подобно семенам!» «Тебя разве не учили не верить дьяволу?» - процедил Коэн. «Я принесла свою жертву!» - возопила Леоника. – «Я за все заплатила! Он сделает все, что я скажу!»

«И что будет дальше?» - осведомилась Анка. – «Думаешь, он вернется обратно в Преисподнюю?» «Ты!» - закричала монахиня. – «Ты и твои речи! ‘Разве не хочешь ты вкусить запретный плод? Изменить реальность, произнеся надлежащие слова?’ В итоге я прислушалась к тебе! Последовала за тобою. Неужто ты не гордишься мною, сестра?!»

В противостоянии Коэн сразил Леонику, владеющую поистине гибельными чарами. Анка изучила записи безумицы, обнаруженные в сем же чертоге, воскликнула: «Она намеревалась провести колдовской ритуал, должный снять проклятие... и даровать монахиням покой. И, думаю, это могло бы сработать... если бы мы не вмешались».

«Подожди, что же все-таки здесь произошло?» - пытался уразуметь Коэн. – «После того как разразилась чума, Леоника отчаянно пыталась остановить её...» «...И это напомнило ей о книгах, которые я ей показывала», - пояснила ему Анка. – «Она нашла ритуал, чтобы спасти монахинь от смерти. Вот только... никогда не стоит заключать сделок с дьяволом. Она поняла это слишком поздно... И попыталась исправить те ужасы, что навлекла. Она была очень близка к тому, чтобы освободить моих сестер». «Мы не могли этого знать», - настаивал Коэн. – «Она была безумна и говорила загадками».

Анка вознамерилась завершить начатое Леоникой и провести ритуал черной магии, должный даровать избавление монахиням, но Коэн не позволил ей сделать этого. Справедливо опасаясь за душу травницы, он бросил свиток с начертанным на нем словами силы, в огонь жаровни.

«Я могла помочь своим сестрам!» - в отчаянии воскликнула Анка, но Коэн покачал головой: «Твои сестры мертвы. Уже долгое время. Мне так жаль... Из-за всего, что произошло с тобой здесь, из-за всей этой боли, всех сожалений и всех друзей, которых ты потеряла. Но ты должна отпустить это, прямо сейчас — иначе это пожрет тебя изнутри». «Не знаю, смогу ли», - прошептала Анка.

Забрав с собою множество книг, Коэн и Анка покинули святую обитель, вернулись на заброшенный постоялый двор, где ныне осела травница.

Изучая обретенные в монастырской библиотеке фолианты, прочел Коэн о далеких землях персов. Те утверждали, что истинные чудеса лежат еще дальше к северу от их царства, в бескрайних степях, раскинувшихся между Европой и Азией. А среди народов, живущих там, в Персии, аримаспы были известны как особо свирепые воины и чернокнижники. Ныне раздробленные на множество враждующих племен, аримаспы утверждали, что происходят от древних героев, защищавших мир от кровожадных чудовищ — врахироев.

Аримаспы... Кто может похвастаться тем, что постиг тайны сего загадочного народа?.. Геродот называл их «одноглазыми», но это не обязательно было понимать буквально. Это означало, что они не видели мир «двумя глазами», то есть разделенным на бесконечные двойственности, как обычные люди — добро и зло, свет и тьма, жара и холод, — а воспринимали его как единое целое. Таким образом, они понимали истинную природу реальности и могли заглянуть за ее пределы, в царство богов.

Аристей из Проконнеса писал, что они обладали великими богатствами, и более поздние авторы думали, что он имел в виду золото. И да, аримаспы были богаты до неприличия, но под «богатством» древние писатели имели в виду мудрость, и ею аримаспы определенно обладали, что наглядно доказывали их разрушенные гробницы и храмы.

После того как аримаспы исчезли, и задолго до появления нынешних обитателей, в Карпатах жил народ, называемый даками. Сие могло означать «волк» на их языке, хотя нынешние поселенцы не могли утверждать это наверняка. Их самого могущественного бога звали Залмоксис. Говорят, что когда-то он был человеком, рабом у греков. Позже он освободился, разбогател, а затем вернулся и возвысился до божественного статуса...

Даки жили под властью бесстрашных царей-жрецов, а их столицей был город Сармизегетуза. Они сражались оружием, похожим на серп, которое называлось фалькс. Даки построили в горах шесть великих крепостей, крупнейшие из которых оказались трудным испытанием для завоевателей, даже для римлян. Дакийский король Децебал прославился тем, что унизил римского императора Домициана и заставил его принять мир на своих условиях.

Но затем, годы спустя, император Траян довел до конца то, что начал Домициан. Дакия в итоге была завоевана и стала римской провинцией, а Децебал покончил с собой, чтобы избежать тюремного заключения. Таким был трагический конец этого исключительного народа.

Иные книги содержали сказания, гласившие, что нынешнее время лишь бледное подобие прошлого — эпохи, известной как Золотой век. В то время как миряне ратуют просто за выживание, древние защитники пировали вместе с богами. Они женились на них и заводили от них детей, вели славные битвы против гигантов и демонов, некоторые из которых, возможно, были древними врахирами — и без труда побеждали этих чудовищ... От того мира мало что осталось — в основном полуразрушенные руины древних гробниц и храмов. Те немногие, кто отваживался спуститься в их глубины, надеялись найти золото, драгоценности и другие сокровища... но вместо этого чаще всего находили смерть, и больше их никто не видел. Неужели они просто терялись в древних лабиринтах? Или там на них охотилось что-то другое?..

Обнаружил Коэн и иную легенду. Времена легендарных героев, странствовавших по этим землям, возможно, не закончились с упадком древних аримаспов. Не так уж давно, около 400 лет назад, несколько человек заявили, что являются потомками тех великих воинов. Их звали Гелоу, Глад, Салан и Менуморут, и каждый из них с большим успехом правил своими собственными владениями в Карпатах. И все же им всем пришлось преклонить колено перед венграми. Гелоу был убит Тетенем, одним из семи знаменитых венгерских вождей. Армия Глада — хотя и значительная, состоящая из половцев, болгар и влахов — была уничтожена в жестокой битве у реки Тимиш. Салану не помогла даже поддержка войск византийского императора. После своего поражения Менуморут предложил свою дочь в жены сыну венгерского правителя, что обеспечило Менуморуту мирную жизнь во главе земель под названием Бихария.

После славного похода венгров в регионе начали распространяться новые легенды. Согласно некоторым из них, Гелоу, Салан, Глад и Менуморут, возможно, были не единственными, в чьих жилах текла кровь аримаспов.

«Кровь богов все еще течет в сем мире», - прочел Коэн в следующей книге, в недоумении покачал головой, после чего обратился к оставшимся фолиантам. «Существует множество легенд о войнах, которые вели боги: против кентавров, титанов, амазонок», - значилось в следующем. – «Все они — лишь эхо одной жестокой войны, которая произошла целые эпохи назад. Не оставшаяся в памяти, но и не забытая полностью, она преследует нас, словно остаточные образы кошмара».

Заинтересовал Коэна трактат, именовавшийся «Aurorae Peregrini, или Паломники Рассвета». «Есть монстры и есть люди, и они отличаются друг от друга так же, как день отличается от ночи», - пробежал глазами Коэн текст. – «Но на одно короткое мгновение прямо перед рассветом мир проживает и то, и другое одновременно. Есть те, кто идет по этой тонкой как бритва грани, балансируя между слепящим солнцем и черной бездной».

Означились среди прочих трудов записи, повествующие о сотворении рода людского. «Твоя мир, Андаг, Нассур и Шима изнемогли», - прочел Коэн. – «Поначалу они готовы были отступиться, но затем Нассур и Андаг оросили Землю своей слюной — и так явились миру первые люди. Они стали для богов великим подспорьем, однако были хрупки и с лёгкостью расставались с жизнью... Тогда иной бог, чьё имя не должно быть произнесено, пролил на Землю свою кровь, и так рождён был первый врахир. Он отличался силой, жил долго и приносил огромную пользу, но вскоре восстал против всех богов, кроме своего создателя, за что и был извергнут.

Однако Шима не оставила попыток. Она взяла клык врахира и день за днём оплетала его своей паутиной, пока не создала первого Паломника Рассвета. Он был человеком, но нёс в себе и суть врахира, а потому являл собой безупречный баланс... И все боги преисполнились довольства, кроме того, чьё имя не должно быть произнесено — ведь его творение, врахир, было отвергнуто. И по сей день его ненависть к людям и остальным богам ничуть не угасла».

Весьма озадачила Коэна книга под названием «Истинная история Святого Михая». Вот только страницы ее были чисты!..

Взяв в руку свечу, поднес юноша ее к листам пергамента... и проступил на оных текст, написанный невидимыми чернилами. «Я скрываю эти слова, поскольку они могут подвергнуть смертельной опасности и твою жизнь, и твою душу», - прочли Коэн и Анка. – «История Святого Михая была сильно искажена — ложью, недомолвками и недопониманием. Во-первых, он сражался не с драконами, ‘dracones’, а с врахирами, ‘vracones’. Во-вторых, он сражался не с помощью слова Божьего — на самом деле он был язычником — а используя магический меч, который рассекал всё зло, словно рваную паутину. В-третьих, его тело не было утеряно, а было похоронено вместе с его вещами в Свартрау, где оно и покоится по сей день».

«Его меч!» - воодушевился Коэн. – «Оружие, которым можно убить Бренциса! Думаешь, он действительно где-то в Свартрау?» «Понятия не имею», - призналась травница. – «А вот монах Альберт наверняка знает. Он был летописцем во времена правления князя Скендера. Он должен был превозносить его достоинства и умалчивать о грехах. Но его истинной страстью была история нашей долины. Он провел всю свою жизнь, изучая ее. Он почти закончил писать ее, когда пришла чума. А затем, когда врахиры обрели власть, они изгнали его и уничтожили все его труды. Эта утрата... она сильно подкосила его».

Насколько было ведомо травнице, монах прозябал на улицах Трущоб близ стен Свартрау, и, есть верить слухам, совершенно обезумел. Тем не менее, Коэн намеревался разыскать его, и утром следующего дня направился к городу.

Его немало удивило то, что стены домов Трущоб были исписаны именами, датами, историческими фактами. Как оказалось, утративший рассудок Альберт отчаянно пытался по памяти записать уничтоженные врахирами хроники.

Коэн сумел выяснить у старого летописца, что, согласно преданию, после смерти Святого Михая меч его был помещен в крипту под собором Свартрау, где и остается по сей день.

Ступив в собор, Коэн сразу же заметил разбитый витраж, ныне забранный досками. Мастеровой поведал юноше, что изображен на витраже был Святой Михай, однако Бакир в ярости разбил стекло в час первой Кровавой мессы.

Было ведомо Коэну о том, что среди покровителей Сангорской долины не было никого более известного и уважаемого, чем Святой Тобиас, однорукий монах. Благочестивый и смиренный человек при жизни, Тобиас не стремился к власти или влиянию; тем не менее, оба этих качества были дарованы ему небесами... До того как стать святым, будучи простым монахом, он странствовал по долине, знакомясь с ее жителями и тайнами. В какой-то момент его пути пересеклись с воином, которому было поручено защищать сангоранцев — этим человеком был Святой Михай, покровитель собора Свартрау. Тобиас и Михай разделили множество совместных приключений, во время которых знания монаха о долине и его умение завоевывать сердца людей оказались настоящим благословением. Они стали верными союзниками, разделяющими общую цель — защитить Сангорскую долину от зла. В какой-то момент ему удалось обратить Михая: воин отрекся от своих языческих путей и принял Христа в свое сердце.

К сожалению, и их дружбе, и их поискам пришел трагический конец, когда они отважились отправиться в жуткие болота близ Марагира. Там им удалось убить чудовищного упыря, но оба они заплатили за это свою цену. Тобиас потерял руку, а Михай принял на себя удар монстра и погиб — но не раньше, чем нанес их врагу смертельную рану.

Тобиас вернулся с телом своего друга в Свартрау. Чтобы почтить память Михая, воин наречен святым покровителем собора. Что касается однорукого монаха — он прожил еще много лет, ведя общины Сангорской долины к Божьей благодати. Со временем все его труды и сотворенные им чудеса были вознаграждены: Тобиас был причислен к лику святых и по сей день считается главным покровителем нашей долины.

Созерцая величественный зал собора, Коэн вспоминал эту легенду. Вскоре приступил он к поискам склепов, не ведали о которых даже монахи. Проникнув в сокровищницу собора, Коэн обнаружил тайное помещение, хранились в котором древние реликвии и распятия, столь ненавистные врахирам. В чертоге заметил Коэн фреску с изображением женщины с паучьим лицом, а также карту города с обозначенным на ней неприметным домом, а, судя по найденным записям, сие убежище использовалась отцом Флорином и его последователями. Что за игру ведут они?..

Наконец, Коэну удалось обнаружить спуск в крипту под каменной плитой на монастырском дворе. В подземном склепе услыхал он глухие стоны, доносящиеся из-за стены, и, разбив ее, лицезрел замурованного воина – Михая! Плоть того частично истлела, но на обычного мертвяка Михай не походил.

«Тобиас!» - взревел он, бросаясь на Коэна. – «Ты заплатишь за то, что сделал со мной!»

Коэн поверг противника, и тот, распластавшись на полу крипты, простонал: «Тобиас... Я помогал... помогал всем вам. А вы... Предали меня, сковали меня цепями...» «Я не Тобиас», - поправил его юноша. – «Я Коэн! Я спустился сюда в поисках твоего меча! Да я даже не знал, что здесь кто-то есть! Ты сам на меня напал!» «Твои глаза...» - прошептал Михай, приглядевшись к Коэну. – «Неужто ты... рассветный странник... как и я?»

«Скажи, как ты здесь вообще оказался?» - спрашивал Коэн. «Тобиас, этот монах...» - вымолвил Михай. – «Я доверял ему. Но для него я был лишь языческим колдуном... А долине нужен был святой... Теперь это уже не важно. Века прошли... Бесконечная смерть... Бесконечная жажда... Но ты... Еще один... Как такое может быть?»

«Как ты меня назвал – рассветным странником?» - уточнил Коэн. «Значит, они тебя еще не нашли?» - проскрежетал Михай. – «Еще не рассказали тебе...» «Не рассказали что?» - спрашивал Коэн. – «И кто – они?» «Нет времени», - отрезал Михай. – «Моя жизнь... утекает... Меч... расколот. Кобольдины... Они забрали осколки... Ищи их. Перекуй меч заново, и он никогда тебя не подведет... Но будь осторожен! Он остается там, и наблюдает. Наблюдает! Просачивается в тебя, растет!» «О чем ты?» - Коэн не понимал ровным счетом ничего. «Авгуры», - был ответ. – «Они могут... могут помочь. Спасти т-тебя. Доверяй им!»

Покинув подземный склеп, направился Коэн к дому, обозначенному на карте, кою зрел он в тайном покое в соборной сокровищнице. В сей неприметной лачуге заметил он дыру в полу, и, спустившись, обнаружил себя в древних руинах под городом, на обелисках в коих была изображена женщина с паучьим лицом.

В одном из залов руин отец Флорин проповедовал пастве своей – мирянам, сохранившим веру во Христа. «Не ожидал тебя здесь увидеть», - обратился священник к Коэну, отозвав того в сторонку. – «Но ты полон сюрпризов, так ведь, Коэн?» «Ты знаешь, кто я», - поразился юноша, и Флорин подтвердил: «Конечно. Мне ведомо практически обо всем, происходящем в долине. Судьба Ласли... оставила свою метку. А теперь... я считаю, что нам с тобой стоит поговорить».

«Что это за место?» - осведомился Коэн. «Осколок некой старой языческой веры», - пожал плечами отец Флорин. – «Ложные боги, которым здесь поклонялись, не смогли защитить это место от гибели. Но оно служит нашей цели. Подобно первым христианам, мы используем его, чтобы скрываться от гонений». «И что же нам следует обсудить?» - поинтересовался Коэн, и отвечал священник: «Будущее этих земель. Такое, в котором врахиры больше не оскверняют всё, к чему прикасаются. Изначально я веровал в Бренциса. Я считал его ангелом Господним, ходящим среди нас, людей. То, что этой долине пришлось пережить в прошлом... Кровавое правление Скендера, чума. Ей нужен был спаситель. Но теперь я вижу, что ошибался. Бренцис — это Враг, который испытывает нашу веру и решимость. Сие отродье и его клика — богохульники, пытающиеся навязать нам свои ложные видения Бога. Они должны быть уничтожены. И я думаю, что именно ты можешь это сделать».

Флорин искренне верил в то, что Коэн, будучи выжившим в Ласле, - истинный посланник Божий, коему уготованы великие деяния. Возможно, суждено ему сразить Врага?..

«И что же ты хочешь от меня?» - прямо вопросил Коэн. «Может быть, ты чего-то хочешь от меня?» - улыбнулся священник. – «Более легкий способ проникнуть в замок, возможно? Однажды внешний мир может вспомнить о Сангорской долине. Святой Отец может направить сюда армию из Авиньона. Но можем ли мы быть в этом уверены? Люди страдают. Прямо здесь, прямо сейчас. У тебя есть возможность действовать. Вместе мы могли бы восстановить Божий мир в сем царствии».

Флорин предложил Коэну испытание, пройдя которое, докажет тот, что является истинным слугою Божьим. «Как тебе, возможно, известно, эти руины были местом упокоения древних язычников», - говорил священник. – «И они... знали то, о чём мы можем только мечтать. Обнаружив это место, я попытался узнать как можно больше о его прошлом. Языческие росписи изображают героя, облачённого в доспехи. Сдается мне, они все еще здесь. В самых потаенных глубинах этой бездны».

Так, приступил Коэн к нисхождению в руины, пребывающие под основанием Свартрау. Покончив с неупокоенным духом героя Ригоза, отыскал он доспехи того, о чем не замедлил сообщить отцу Флорину. Тот в ответ поведал Коэну о том, как проникнуть в замок Грейфберг через дверь для слуг.

...К северу от Марагира обнаружил Коэн лагерь посланцев отца Флорина, растерзанных кобольдами. На теле одного из них означился лист пергамента с приказами священника, а велел тот солдатам отыскать древнюю святыню, посвященную Святому Михаю. «Принесите то, что найдете в ней», - значилось на листе. – «Буду ждать вас в Свартрау».

Святыню Коэн отыскал в пещере недалече, и, перебив кобольдов, воззрился на наскальный рисунок Сангорской долины, отмечены на котором были три точки: область, в которой он находился ныне, Утес Сорокопута и селение Тантари – нынешние владения Занты.

На ином камне был изображен воин, разящий монстров мечом... а на алтаре заброшенной святыни заметил Коэн обломок клинка – из чистого серебра! Юноша преисполнился надежды: возможно, удастся ему отыскать иные осколки... и выковать меч заново!..

...Второй осколок надеялся Коэн отыскать в логове племени кобольдов в восточных горах, однако артефакта в каверне не оказалось: лишь мертвые тела монстров... и солдат в ливреях Занты. Резонно можно было предположить, что осколок серебряного меча пребывает ныне у них...

Коэн ненадолго задержался в логове кобольдов, изучая наскальные рисунки. Похоже, некогда кобольды, обретя осколки меча, разделились на три племени и разошлись в разные стороны.

Покинув каверну, Коэн настиг кровавых стражей и солдат Занты, и, перебив их, заполучил второй из осколков серебряного клинка.

Третий осколок меча отыскал Коэн в логове кобольдов в пещерах под Утесом Сорокопута. Вернувшись на постоялый двор к Анке, Коэн узнал, что кто-то неведомый оставил на крыльце письмо для него, содержались в котором заверения в том, что врахирам противостоит он не один, а также упоминалось об отшельнице из рода уриашей – в прошлом искусном ковале.

Не ведая, кто мог оставить сие послание, Коэн, тем не менее, разыскал в северо-западном дикоземье долины отшельницу. Та серебряный клинок Михая перековала, после чего посоветовала Коэну заглянуть в пещеру неподалеку, заверив, что лишь после станет меч цельным.

Означилось в потаенной каверне множество мертвяков – было ли здесь древнее захоронение... или же место, где случилось некогда жестокая сеча?..

На рисунках, сделанных древними на стенах пещеры, зрел Коэн гигантскую змею – и воинов, следующих в ее логово. Судя по всему, пред змеею воители противостояли друг другу; тела побежденных оставались гнить в пещере, оружие же победителей обращалось в серебряное.

В следующем помещении подгорных руин парила над пьедесталом алая сфера – средоточие гнева. Коэн погрузил в нее меч Михая, и руны, высеченные на клинке, вспыхнули багровым светом. Отныне жил гнев в серебре меча...

...Отыскав небольшой оплот ревнителей Амбруша в неприметном дворе на отрогах Свартрау и перебив солдат, обнаружил Коэн в соседнем здании алхимика, мастера Дитмара. Признался последний, что уже давно изучает кровь и ее свойства, посему и заставили прихвостни Абруса его работать с доставленными из болот пиявками. По словам алхимика, они желали пополнить запасы крови, и всю ее отправляли в замок. Дитмар понятия не имел, зачем.

«Поверь мне – я больше не хочу работать на этих дьяволов!» - заламывал руки алхимик. – «Особенно после того, что Амбруш сотворил в Марагире!.. Он... хотел передать послание некоему Коэну. И написал его кровью».

Покинув город, Коэн поспешил в деревушку Марагир, где зрел распятых на крестах людей. Парня селяне сторонились, ибо знали, что стал тот Амбрушу костью в горле.

Одна из селянок обратилась к Коэну, молвила: «Тебе велено прийти в избранное боярином Амбрушом место и сразиться с ним. В противном случае он продолжит убивать людей, дабы принудить тебя к сему». «Кто этот человек?» - указал Коэн на распятого мертвеца, и отвечала дева: Сиприан Стойя. Его семья владела Марагиром. Но времена меняются».

«А ты кто?» - осведомился Коэн. «Эрдена», - представилась девушка. – «Сюда меня направил мой господин, Юлиан Кодрин. Он желает поговорить с тобой». «Кодрин?» - удивился Коэн. – «Вассал Амбруша?» «Он самый», - подтвердила Эрдена. «Он к этому имеет отношения?» - Коэн кивнул в сторону крестов, и селянка покачала головой: «К казням? Нет. Это дело рук боярина Амбруша». «Он столь разгневан?» - уточнил Коэн. «Ты выставил его дураком», - без обиняков заявила Эрдена. – «А сохранять лицо ему крайне важно».

Поколебавшись, Коэн все же последовал за посланницей к охотничьей сторожке недалече от деревни, где зрел Юлиана Кодрина, деловито свежевавшего оленью тушу.

«Надеюсь, это не ловушка», - бросил Коэн. «О, тебе не следует беспокоиться обо мне», - заверил его Юлиан. – «А вот боярин вызвал тебя на поединок. На своих условиях. Тебе не победить... Поэтому я бы хотел обсудить с тобой своего возлюбленного господина, Амбруша. Я уже давно желал ему смерти, и в этом поединке... я вижу такую возможность».

«Врахиры покончили с большей частью старой знати», - процедил Коэн, не скрывая своей подозрительности в отношении вассала Амбруша. – «Но не с тобой». «Иные сражались с ними, а я – нет», - отвечал тот. – «Амбруш пришел ко мне в ту роковую ночь, выпустив когти, готовый к кровопролитию. Но я просто преклонил колено и поцеловал его руку. О, как ему это понравилось».

«Ты назвал Амбруша ‘возлюбленным’», - напомнил Юлиану Коэн. «Это ирония, конечно же», - пояснил Кодрин. – «Он популярен среди народных масс, этого нельзя отрицать. Большинство людей в его темницах? Старая знать. Богатые торговцы. Монахи, разжиревшие на десятине. Это делает его своего рода народным героем».

«Зачем же желать смерти Амбруша?» - потребовал ответа Коэн. – «Он ведь твой покровитель». «Сейчас я пользуюсь его расположением, это правда», - согласился Юлиан. – «Но он непостоянен. Рано или поздно он захочет отнять наследие моего отца, безопасность моей жены и право моей дочери по рождению. Уж лучше я первым нанесу удар». «Даже если ты преуспеешь в задуманном, останется Бренцис», - предупредил Коэн собеседника, но тот лишь отмахнулся: «Об этом подумаем позже».

«У тебя есть план?» - осведомился Коэн. «Верно», - вымолвил Юлиан. – «И, как любой хороший план, он использует малоизвестную слабость. Видишь ли, Амбруш не пьет из общих бочек с кровью, поставляемых Бренцисом. У него есть свои личные ‘кровяные коровы’ — люди, которые позволяют ему пить их собственную кровь. И мы можем воспользоваться сим, чтобы помочь тебе в поединке».

«Бренцис позволяет ему пить кровь живых людей?» - недоверчиво уточнил Коэн. – «Мне казалось, это запрещено». «Официально, запрещено», - подтвердил нобиль. – «Но, полагаю, у Амбруша свои предпочтения. Может быть, свежая кровь вкуснее. А, возможно, его будоражит возможность смотреть в глаза беспомощной жертве. Видишь ли, наш дорогой боярин... прежде был простым человеком. Обычным солдатом. Ему весьма дорог его новый статус. И он не стесняется его использовать».

«И как нам использовать это в своих интересах?» - осведомился Коэн. «Перед боем он всегда пьет свежую кровь», - пояснил Юлиан. – «А я буду точно знать, чью именно кровь он захочет отведать в ночь, когда состоится поединок. Мы отравим этого несчастного – и, как следствие, боярина. Есть у меня подруга, проживающая неподалеку – искусная отравительница. Ее помощью мы и заручимся».

Юлиан и Коэн устремились на болота, где проживала в уединении сведущая в ведьмовстве травница, Вера. «Врахиров обычным способом не отравить», - говорил спутнику Юлиан. – «Вера нашла способ усилить одно из своих зелий чарами».

В хижине травницы не оказалось... и вскоре двое обнаружили в топях ее мертвое тело, растерзанное неким болотным монстром. Юлиан был потрясен, признался Коэну, что питал к Вере самые искренние чувства... Травница никогда не судила его, всегда принимала таким, каким он был. А теперь та погибла, и не вернуть ее боле!

«Я и есть та самая кровяная корова, Коэн», - с горечью вымолвил Юлиан. – «Именно меня мы должны были отравить и принести в жертву. Но Вера... настаивала на том, что у меня есть способ выжить». Нобиль осекся, собираясь с духом, продолжил: «Он пил мою кровь на протяжении долгих месяцев. Иногда он заставлял меня умолять, чтобы он испил моей крови. Чтобы удостоиться такой чести, понимаешь. Так что я вставал на колени и умолял его, как собака, а он позволял мне притворяться, что я всё ещё сильный человек. Благородный человек. Лучший, чем крестьяне, гнущие свои спины в полях. Вот и вся правда. Такой он на самом деле, Юлиан Кодрин».

«Но ведь она хотела помочь тебе, почему же ты возражаешь?» - недоумевал Коэн. «Поэтому что я не хочу выжить», - пояснил ему Юлиан. – «Я хочу стать причиной гибели Амбруша. Я хочу, чтобы моя кровь уничтожила его. А потом я хочу исчезнуть. Чтобы больше никогда не видеть отражение своего лица в глазах жены. Потому что всё, что я там вижу — это жалкая кровяная корова, ползающая у ног Амбруша и умоляющая, чтобы ее крови испили. И мне самому противен этот ублюдок. Он точно не сын моего отца».

«Но, если я убью Амбруша, разве не принесет это тебе избавление?» - спрашивал Коэн. «Нет, не принесет», - отвечал нобиль. – «То, что я делал последние два года, то, кем я стал... это внутри меня. Это и есть я. Буду я мертв или нет, это изменит того, кем я стал».

Юлиан и Коэн проследовали к древнему месту силы в глубине топей, где высились древние каменные столпы. Изучив записи покойной травницы, Коэн провел колдовской ритуал, зачаровав зелье, кое спутник его испил. Варево обжигало ему нутро, но Юлиан был уверен, что сумеет продержаться какое-то время, и ненависть к Амбрушу придавала ему сил.

В полуночный час Коэн ступил на горное плато близ Марагира, а вскоре появился на оном и Амбруш, сопровождаемый вооруженным эскортом – и Юлианом. Вел себя врахир весьма самоуверенно и заносчиво.

«Почему ты пытаешься разрушить все мои начинания, Коэн?» - осведомился Амбруш. «Ты стоишь у меня на пути», - бросил юноша в ответ. «И ты даже не попытался обсудить это со мной?» - удивился врахир. – «Заключить сделку?.. Скажи, а ты скучаешь по прежнему укладу? По правлению лорда Скендера? Неужели тебе было так хорошо под его сапогом, утыкаясь своим крестьянским лицом в грязь? Тебе это нравилось?» «Разницы никакой», - отрезал Коэн. – «Замещение одного зла на другое не меняет ровным счетом ничего».

«Но всё изменилось, разве ты не видишь?» - возразил ему Амбруш. – «Те, кто заставлял других страдать, сегодня оказались на самом дне, а их жертвы празднуют победу». «Да, именно об этом я и говорю», - согласился Коэн. – «Вы заменили только задницы, развалившиеся на тронах».

Подозвав Юлиана, Амбруш впился ему в шею... ощутил, как яд разливается по жилам. Умирающий нобиль плюнул в лицо своему мучителю, а Коэн, выхватив меч, схлестнулся с врахиром, сразил того в противостоянии, а после – вонзил клыки в горло Амбруша, вкусил крови его...

Сознания двоих соприкоснулись... переместившись в бесплодную алую пустошь, столь чуждую сему миру. «Что это за место?» - выдохнул Коэн, созерцая ирреальное пространство. «Ты и этого не знаешь?» - бросил Амбруш с горечью в ответ. – «Это то место, где мы все закончим. Ты последовал за мной сюда по крови, которую испил из моего тела... Не оставляй меня здесь, Коэн, прими мою сущность. Не позволяй Ему поглотить меня. Что бы я ни совершил в прежней жизни, что бы ты ни сделал со мной — здесь всё это не имеет значения. В конце концов, мы люди. Мы не созданы для того, чтобы быть частью... этого. Человеку здесь не место».

Поведал Амбруш Коэну о том, что пространство, в котором пребывают ныне их сознания, именуется Анахорой. Когда один врахир погибает от руки другого, убийца может решить поглотить душу своей жертвы, сохранив в себе дух мертвеца. Если убийца отказывается, душа жертвы оказывается запертой в Анахоре. С этого момента пути назад нет. Мертвые души обречены вечно блуждать по проклятым равнинам под постоянным чьим-то надзором... Некое безымянное создание, сокрытое за облаками, чей взор вонзается в души врахиров, словно клыки в плоть. Кто это? И чего оно хочет?.. Ответов у Амбруша не было...

Коэн согласился вобрать в себя сущность Амбруша, и дух его, обретший новые силы и способности, покинул ирреальность.

Юноша предал земле тело доблестного Юлиана, после чего продолжил странствия свои по землям долины...

...Некоторое время спустя вернулся Коэн в убежище Анки, поинтересовался, удалось ли той отыскать что-либо заслуживающее внимание в книгах, кои забрали они из монастырской библиотеки.

«Я нашла упоминание кое о чем, действительно интересном», - заверила его Анка. – «Impluvium Vitae. Источник Жизни. Если верить манускриптам, это место находится прямо здесь, в Сангорской долине. Видишь ли, в давние времена наша маленькая долина была весьма благодатным местом. Люди, которые жили здесь, аримаспы... Они считали Сангорскую долину священной землей. Скорее всего, из-за залежей серебра. Вот почему они возводили свои гробницы здесь — и храмы тоже. Например, Источник».

«И что же это за Источник такой?» - полюбопытствовал Коэн, и отвечала Анка на латыни: «Laves in impluvium vitae et exibis fortior Achille». «Омойся в Источнике Жизни, и выйдешь оттуда сильнее, чем сам Ахилл», - перевел Коэн.

Упоминался Источник Жизни также в дневнике странствующего монаха, Энольфа, и, сопоставив записи с картой долины, выяснили Коэн и Анка, что должен находиться Источник совсем рядом – у озера в восточном дикоземье.

Так, Коэн и Анка выступили в направлении означенного озерца. Обнаружив оное высоко в горах, проследовали вверх по течению ручьев, в него впадающих, и вскорости ступили на небольшое плато, находился на котором вход в руины древних - аримаспов. Наскальные рисунки повествовали о том, что воителям, желающим достичь Источника Жизни, следовало оставить доспехи, и, сжимая в руках лишь меч, углубиться в подгорный лабиринт, где ожидали их испытания.

Ныне же сии позабытые пределы стали обиталищем нежити, с коей Коэн без устали расправлялся, в то время как Анка благоразумно держалась поодаль.

Поколебавшись, призналась травница, что в описании Источника Жизни была еще одна строка, которую от спутника она утаила. «Бремя прожитых лет позабыто, старая кожа скинута», - произнесла Анка с неподдельной горечью. «Ты тоже надеялась воспользоваться магией Источника», - осознал Коэн, и Анка кивнула: «Да, признаю». «Дело в твоем возрасте?» - озадачился юноша. «В некотором роде», - отвела взгляд женщина. – «Я хочу... новое начало для себя».

«Ты же оставила монастырь», - напомнил ей Коэн. «Да», - вздохнула Анка. – «Но то, что я там сделала... останется со мной навсегда. Эти метки на моей коже... Они позволяют мне дотягиваться до того, что находится по ту сторону, черпать силу. Но теперь я понимаю, что они также служат проводником для того, что там обитает. И что я не могу это контролировать. С тех пор как мы вернулись из обители монастыря Святой Тины, я чувствую, как оно просачивается внутрь, медленно пожирая мое тело изнутри и наполняя мой разум кошмарами. Мне нужно избавиться от этих шрамов, Коэн. Пока я не закончила так же, как Леоника».

В глубинных залах руин зрели Коэн и Анка каменный обелиск, испещренный магическими символами, а у основания его оставались истлевшие тела. В чертоге сем атаковали Коэна ожившие каменные конструкты, походящие на людей с птичьими головами – стражи Источника.

Сразив их, двое проследовали в зал, находился в котором Источник Жизни – тяжелая каменная чаша. Рисунки на стенах изображали жрецов, наполняющих Источник кровью тех, кто пал, пытаясь достичь его, а после – зачаровывающей ее. «Чудеса, в основе которых – боль и смерть», - прошептала Анка в ужасе, заглядывая в чашу, на дне которой оставалось еще немного крови. – «Источник – очередное отвратное творение. Раньше я думала о прошлом как о каком-то потерянном рае. Вся эта забытая мудрость, все эти чудеса... Но нет. Так было всегда. Кровь и жестокость. Может быть, первородный грех реален. Может быть, в глубине души мы все порочны».

«У аримаспов были свои причины поступать так, переступать черту», - высказал предположение Коэн. – «Насколько я понимаю, в те времена врахиров было гораздо больше. Наши предки... Они делали то, что должны были делать, чтобы выжить». «Может быть», - передернула плечами Анка, не скрывая своего безразличия. – «Но где-то по пути они тоже стали монстрами. И мы сами от них не сильно отличаемся».

«Нет, я отказываюсь верить в это!» - заявил Коэн. «Вера», - хмыкнула травница. – «Самый простой способ игнорировать все доказательства. Подумай обо всем, что случилось с тобой, с Ласлей, с долиной. Да и со всем миром».

Коэн предложил Анке уничтожить нечестивый Источник, и та кивнула, ибо выбор сей казался ей ныне единственно верным. Двое разбили каменную чашу, обнаружив сокрытые в углублении под нею древние зачарованные поножи.

После чего покинули руины, вернулись на заброшенный постоялый двор. Анка пребывала не в лучшем расположении духа, ведь утратила она последнюю надежду... переродиться, начать все сначала. Даже если сделанный выбор казался правильным, легче на душе от этого не было.

«Источник Жизни оказался не тем, чего ты ожидала, это правда...» - говорил травнице Коэн. – «Но ведь наверняка есть и другие чародеи, другие ритуалы. И, может быть, кто-то где-то знает, как прогибать реальность, не ломая ей кости. Прошу тебя, Анка! У тебя потрясающий разум. Не позволяй ему раствориться в кошмарах и сожалениях». «А ты слишком мудр для своего возраста», - улыбнулась Анка. «Анка...» - вздохнул Коэн. – «Мир погрузился в хаос, наши жизни перевернулись с ног на голову. Но одно я знаю наверняка: ты всё ещё можешь измениться. Примирись со своим прошлым». «Может, сегодня я именно это и сделала», - протянула Анка. – «Хоть и совсем чуть-чуть. Спасибо тебе, Коэн. За все».

Эту ночь двое провели вместе, а с рассветом продолжил Коэн свое странствие...

...Дошли до Коэна слухи о том, что близ Свартрау рыщет врахирка, не принадлежащая ко двору Бренциса – возможно, даже противящаяся ему. Заинтересовавшись, при следующем визите в город Коэн осторожно расспросил стражей у ворот о том, стоит ли верить сим досужим слухам.

Как оказалось, один из городских стражей – уриаш Ниш – бесследно исчез, и все же Коэн сумел отыскать его в одном из неприметных домишек в жилом квартале Свартрау. Пленника с пристрастием допрашивала миловидная врахирка; предположив, что Коэн – один из приятелей Ниша – врахирка атаковала, но, получив отпор, отступила, поинтересовалась у незнакомца, кто же он такой.

«Коэн», - представился юноша. – «Я не врахир, а рассветный странник». «Рассветный странник?» - нахмурилась женщина, и Коэн пояснил: «Врахир ночью, человек днем». «Лакра», - назвала свое имя врахирка. – «И все же, что тебе здесь нужно?» «Мне нужна помощь, чтобы покончить с Бренцисом», - без обиняков заявил Коэн. «Что ж, возможно, это ко мне», - согласилась Лакра. – «Я уже давно пытаюсь подобраться к старому ублюдку».

«Но почему?» - поинтересовался Коэн, и Лакра отрезала: «Если хочешь объединить усилия, единственное, что тебе нужно знать: я хочу увидеть его мертвым... и непременно увижу. Конечно, ворваться в замок равносильно самоубийству, но... есть у Бренциса одна слабость – его сир, породитель. Могущественный врахир, который куда разумнее своего отпрыска. Если кто и знает, как одолеть Бренциса, то Исбранд».

«А при чем здесь уриаш?» - Коэн кивнул в сторону пленника. «Старейшина его деревни обладает необходимыми мне сведениями, а он отказывается говорить, где находится селение», - доходчиво пояснила Лакра.

Обратившись к Нишу, Коэн искренне просил уриаша о помощи, признавшись, что в плену у Бренциса остаются его родичи. Хоть и служил Ниш в городской страже, любви к врахиру не испытывал, ведь, если бы не согласился примкнуть к солдатам, пострадали бы его родичи в горной деревне. Поколебавшись, Ниш заставил Коэна поклясться в том, что ни он сам, ни Лакра не причинят вреда уриашам. Лишь после этого сообщил рассветному странницу о том, где именно пребывает его родное селение.

Лакра намеревалась прикончить Ниша, но Коэн запретил ей это делать, отпустил уриаша с миром. После чего покинули они Свартрау, устремившись к западным горам.

На плато средь заснеженных вершин ютилась деревушка уриашей. Стражи препроводили незваных гостей к старейшине, Бакр-Эрге, и поинтересовалась Лакра, ведомо ли той об Исбранде. «Не говорит», - отвечала старейшина. – «В цепях. Без сознания». «Он в деревне?» - уточнила Лакра, и Бакр-Эрга покачала головой: «Нет. Он не здесь. Не был в деревне. Я не пекусь о врахире. Пекусь об уриашах. Видела его два года назад. Больше не нужно».

«Скажи, что произошло с Исбрандом», - просил Коэн старейшину, когда увлекла та их за собой к утесу за селением. «Бренцис сразился со своим сиром», - молвила та. – «Победил. Притащил Исбранда нам. Велел заточить в пещерах и не выпускать, или деревне конец». «Ты знаешь, почему они сражались?» - уточнил Коэн. «Нет», - изрекла Бакр-Эрга. – «Бренцис утаил. Настаивал, чтобы Исбранд никогда не обрел свободу. Страх в глазах. Однажды он победил. Нечестно. Не думаю, что победит снова».

«То есть, он заточен в пещере вот уже два года?» - уточнил Коэн. «В пещере есть кровь – животные, кобольды», - молвила старейшина. – «Бренцис затащил Исбранда внутрь, убедился, что тот выживет. Сир окажется полезным однажды, сказал он. Мы завалили пещеру. Она прямо под нашей деревней».

Поблагодарив Бакр-Эргу и ее сородичей, Коэн и Лакра спустились к основанию утеса. Врахирка применила свои способности, чтобы расколоть огромный валун у входа в пещеру, после чего призналась Коэну, что Бренцис и ее некогда обратил, и знакома она с Исбрандом. «Важно то, что Исбранд разумен, и на него можно положиться», - настаивала Лакра. – «Он бы не позволил Бренцису претворить в жизнь задуманное. Думаю, поэтому и был заточен здесь. И наверняка поможет нам – после того, как мы освободим его».

В подземных лабиринтах обрел приют целый рой кобольдов – причем многие из них оказались огромными, свирепыми... как будто скверна или темная волшба затронула их.

В недрах подгорных пещер зрели Коэн и Лакра Исбранда, скованного зачарованными цепями; тело древнего врахира было частично съедено, но оставался тот жив, хоть и пребывал без сознания.

«Они едят его, Коэн», - молвила Лакра, кивнув в сторону скрывающихся в тенях кобольдов. – «Он регенерирует. Там продолжается два года. И это... ужасно!.. Мы не были в хороших отношениях, но я все же довольно хорошо его знала. Он... не был добрым человеком, но принципами обладал. Обычно поступал мудро. Не всегда правильно, но все же... И сейчас, видя его в таком состоянии, я содрогаюсь. Похоже, во мне осталось еще что-то человеческое».

«Похоже?» - уточнил Коэн, и Лакра кивнула: «Чувства врахиров притупляются со временем. Возможно, из-за скверны, а, быть может, что мы слишком часто наблюдаем всякие подобные ужасы».

Атаковали врахирку и рассветного странника мутировавшие кобольды, пожиравшие прежде тело Исбранда, а, когда пали они, низринулся на двоих рой сих тварей, жаждущих отведать их плоти.

Освободив пленника от цепей, Коэн на руках вынес из пещеры. Лакра провела его к старой заброшенной заставе, приютившейся недалече. «Рано или поздно он восстановится», - молвила Лакра, когда Коэн осторожно разместил беспамятного Исбранда на деревянном столе. – «Вот только времени у нас нет ждать, когда это произойдет. Но есть у меня одна идея...»

Лакра просила Коэна вернуться на заставу следующей ночью, а покамест предлагала юноше навестить иного врахира, остающегося в Свартрау – Вичо. Последний на дух не переносил Бренциса и его клику, и – как знать? – вполне может оказаться полезен начинанию Коэна...

Вернувшись в город, Коэн проник в дом, на который указала ему Лакра, поразился обилию старинных артефактов и древних фолиантов, собранных в сей лавке.

Вичо застал Коэн за истовой молитвой, которую возносил тот к Господу, прося об избавлении от жажды крови, снедающей разум его. Заметив гостя, Вичо изготовился было к бою, но, узнав, что прислала незнакомца Лакра, успокоился, поинтересовался: «Ты – рассветный странник, так?» «Как ты это понял?» - поразился Коэн. «Гетероглаукос, как назвал бы это Аристотель», - просветил его Вичо. – «Твои двухцветные глаза, мой друг. Это и голод в них, который ты едва можешь скрыть. Они многое говорят мне о твоей природе. Я слышал о твоем виде. Он весьма редкий. Вы прокляты, как и все мы. Но, по крайней мере, в тебе сохранилось немного человечности. Ладно, скажи лучше, зачем пожаловал?»

«Лакра рассказала мне о тебе и твоей лавке», - вымолвил Коэн. – «Она сказала, что ты, возможно, сможешь мне помочь. Я пытаюсь спасти свою семью. Их забрал Бренцис, и если я ничего не предприму в ближайшее время, он их казнит».

«Коронация», - понимающе кивнул Вичо. – «Да, я слышал об этом. Значит, ты планируешь остановить его? Может быть, даже... убить?.. Я наслышан о твоих подвигах. Одинокий воин, бросающий вызов правлению врахиров. Весьма впечатляет. Увы, я не могу присоединиться к твоему начинанию. Не пойми меня неправильно, я не питаю любви к режиму Бренциса. Он мерзкое чудовище. Как и мы все. Тем не менее, я не стану сражаться с ним открыто. Я не буду ввязываться в эту игру, в которую так любит играть наш род».

И все же Вичо обещал помощь Коэну, сулив тому амулет, который поможет справляться с существами, принадлежащими иному миру – демонами, призраками и им подобными.

«Он может стать твоим, если окажешь ты мне одну услугу», - говорил Вичо. – «Десятилетия назад... у меня было довольно много друзей. Столько радости было под Господним солнцем. Раньше мы смеялись, пели. Любили. Да, тогда у меня было много друзей. Когда я стал сим жалким существом, они отвернулись от меня. Они не доверяли мне. Более того — они меня боялись». «Люди боятся того, чего не знают», - согласился Коэн, и молвил Вичо: «Да, это так. Хотя я считаю, что в нашем случае этот страх вполне объясним. И все же за эти годы я понял, что абсолютное одиночество мне не очень подходит. Поэтому, когда несколько лет назад я приехал в этот город, я завел новых друзей. И вот теперь... некоторые из этих людей были убиты... Я не знаю, кто виновник. Это может быть Бренцис или кто-то из его клики — они меня не очень-то жалуют. Или, возможно, какие-нибудь доблестные повстанцы, эти... вольноотпущенники. Если они знают обо мне, они могли навредить моим друзьям просто за связь со мной».

Вичо просил Коэна отыскать убийцу. Сам он сим заняться не мог, ибо фактически являлся членом клики Бренциса, и против «своих» выступать не смел. По негласному соглашению, они с Бренцисом друг другу не докучали; возможно, князь устраняет друзей Вичо, наказывая того за неповиновение. И все же Вичо продолжал оставаться в своей лавке, питаясь кровью животных.

«Ты не обычный врахир», - заключил Коэн. – «Ты кажешься почти человеком. И ты молился, когда я вошел. Почему так?» «Здесь нет никакого подвоха», - с грустью улыбнулся Вичо. – «Я чудовище, которое слишком трусливо, чтобы избавить этот мир от своего существования. Поэтому я стараюсь хотя бы облегчить бремя, которое я на него возлагаю».

Вичо рассказал Коэну о том, где находится дом его друзей, ставших жертвами неведомого убийцы, - Деворы и Илая, и в ночной час двое отправились в еврейский квартал.

Дверь дома была выбита, мебель посечена топором. Кто это сделал – убийца... или же те, что пришли сюда после?..

«Девора и Илай были иудеями», - напомнил Вичо спутнику. – «Некоторые жители Свартрау, включая стражу, могут быть весьма враждебны к последователям Старой Веры... И еще, Коэн, должен признаться тебе: есть шанс, что убил их я». «Объяснись!» - потребовал Коэн. «Последние несколько дней... мне было трудно себя контролировать», - признался врахир. – «С возрастом жажда все возрастает. Мои самые недавние воспоминания — это путаница из чувств и обрывков памяти. Я не уверен в том, что я делал. Коэн, я хочу думать, что никому не причинил вреда».

Рассказывал Вичо, что прежде Девора и Илай были весьма зажиточны, но, когда к власти пришел Бренцис, удача от них отвернулась. Илай был одним из лучших ювелиров в городе, изготовителем изделий из серебра, но все, что у него было, оказалось конфисковано по приказу князя.

Сам же Вичо был 137 лет от роду и дружил с дедом Илая, Хаимом, вместе с которым некогда странствовал по Европе. Когда десятилетия спустя он осел в Свартрау, Хаим был уже мертв, и Вичо представился Илаю сыном друга деда. Ни Хаим, ни Илай, ни Девора не ведали об истинной природе Вичо.

Мертвые тела Деворы и Илая все еще оставались в доме; никто не удосужился предать иудеев земле. Осмотрев дом, обнаружил Коэн адресованное Илаю письмо от доктора Симеона; последний заявлял, что и слышать не хочет ни о каких «непростых обстоятельствах», терпение его на исходе и ждать он готов лишь до конца недели. Кроме того, в гостиной находился разбитый стол, а на полу – три тарелки и бутылки вина; возможно, чета принимала гостя примерно в то время, когда и случилось злодеяние.

Вичо предложил Коэну навестить доктора Симеона – одного из немногих, кому была известна природа его. «Именно я представил его Девору и Илая», - признался Вичо. – «Они были его пациентами на протяжении многих лет».

Доктора дома не оказалось, что Вичо весьма удивило: и куда Симеон мог подеваться в столь поздний час?..

Осмотрев дом, двое обнаружили заметки доктора – тот проводил немало изысканий, пытаясь исцелить чуму. Нельзя ведь всецело положиться исключительно на кровь врахиров!..

Кроме того, на столе Симеона заметил Коэн документ, согласно котором ныне доктор владел складским помещением в квартале Альтенмаркт, выкупив его у кузнеца Костина.

В подвале сего склада Коэн и Вичо с ужасом зрели Симеона, обратившегося в чудовищное создание, походящее на врахира. Двое сразили доброго доктора, и пояснил Вичо спутнику: «Подобных существ мы называем ‘муронами’. Процесс создания врахира не отличается ни простотой, ни надежностью. Он всегда может привести к появлению совершенно иного чудовища: алчущего крови существа, не осталось у которого и крупицы разума. Ох, Симеон... что же ты натворил?»

«О чем ты?» - нахмурился Коэн. «Некоторое время назад мы поссорились», - вымолвил Вичо. – «Очередной спор из многих, уверяю тебя, но в этот раз он казался по-настоящему раздосадованным. Понимаешь... старея, Симеон становился всё более одержим идеей продлить свое пребывание среди живых. ‘Столько работы еще предстоит сделать! Столько открытий все еще скрыто от мира!’ — говаривал он мне. Однажды ночью он попросил меня обратить его во врахира».

«Он готов был навлечь на себя сие проклятие?» - изумился Коэн. «Я всё ему объяснил», - заверил его Вичо. – «Его это, похоже, не волновало. На самом деле, он сказал, что готов заплатить цену. Я сказал ему, что ни за что не превращу его в такое же чудовище, как я сам. В ответ он приказал мне уйти и больше никогда его не беспокоить. Я думал, он позлится день-другой и успокоится. Вместо этого он, судя по всему, дошел до такой степени отчаяния, что решился на эксперименты над собой».

Признался Вичо, что прежде просил доктора вырвать ему зубы в надежде, что голод не будет терзать его столь сильно. Но нет: у врахира выросли новые зубы, а прежние, похоже, Симеон заботливо сохранил и воспользовался одним из них, дабы обратить себя в мурона.

«Тот гость за ужином, которого Девора и Илай угощали добрым вином», - припомнил Коэн. – «Как думаешь, это и был доктор?» «Думаю, да», - кивнул Вичо. – «У них возникли какие-то разногласия. Илай, должно быть, пригласил его, чтобы обсудить все за ужином. Однако внутренне Симеон уже начал меняться. Окончательное обращение в мурона порой бывает весьма стремительным. И бедные Девора с Илаем стали первыми его жертвами...» «Разумно», - согласился Коэн. – «Мы подозревали, что за этим стоит врахир – и были недалеки от истины. К счастью, мы сумели остановить его прежде, чем убил он еще больше невинных людей».

Высказав надежду на то, что друзья его обретут, наконец, покой посмертия, Вичо поблагодарил Коэна за помощь – признался, что испытывает огромное облегчение от осознания того, что не его туманящий рассудок голод стал причиной гибели Деворы и Илая.

Как и обещал, Вичо передал Коэну зачарованный амулет, после чего, простившись с рассветным странником, направился к своей лавке...

Но, увы, вскоре иллюзиям Вичо суждено было разбиться, ибо, заглянув на ферму близ города, Коэн обнаружил растерзанные тела поселенцев, а также письмо Симеона, в котором тот предупреждал их о Вичо. Вернувшись к последнему, Коэн сообщил тому дурные вести: все же не Симеон убил фермеров, Девору и Илая... а Вичо.

«Теперь все ясно», - прошептал тот, и в голосе его звучало отчаяние. – «Я лгал самому себе, пытаясь найти другое объяснение. Но всё это там, в темных закоулках моего разума. Лишь проблески. Неутолимой жажды. Лица людей, которые были мне дороги, в ужасе. Кровь. Так много крови... Теперь мне ясно, что с возрастом меняется не только мое тело, но и мой разум. Что-то внутри меня подталкивает меня принять мое проклятие... Но я этого не допущу».

Вичо вознамерился свести счеты с сим существованием, но Коэн просил врахира не прибегать к скоропалительным решениям, обещая, что впредь станет поставлять Вичо кровь – человеческую. Благо у бояр запасов ее – в избытке. Какое-то время Вичо сможет продержаться, вернуть контроль над своим голодом, а после – уж что-нибудь да придумает...

...Следующей ночью Коэн вернулся на заброшенную заставу, где оставалась Лакра. Добрых новостей у той для Коэна не было, а вот дурных – хоть отбавляй.

«Тело Исбранда потенциально могло бы восстановиться со временем», - делилась Лакра. – «Со временем, которого потребуется очень много. Но его разум... Он полностью разрушен. Он перешел точку невозврата. Кроме того, Бренцис скоро обнаружит, что мы... забрали его сира. Пещерные крысы всегда борются за благосклонность сильных мира сего, и с радостью поведают ему об этом... В общем и целом, я перепробовала всё, чтобы заставить Исбранда говорить, — но тщетно. У меня осталась только одна идея, и она требует перемещения в место, где всё всегда может пойти просто ужасно!»

«И что же это за место такое?» - осведомился Коэн, и отвечала Лакра: «Оно называется Анахора. И я бы не стала брать с собой слишком много надежды, иначе ты рискуешь потерять её всю». «Я уже бывал там», - признался Коэн, вспоминая о том, как, испив крови Амбруша, переместился в сию ирреальность. – «Хоть и недолго». «К сожалению, на этот раз быстро не получится», - мрачно отметила Лакра. – «Мы хотим кое-что забрать из того пространства. И душу, что пребывает в нем. В любом случае, у нас нет времени рассиживаться и искать лучшие решения, которых к тому же может вообще не существовать. Мы должны осушить Исбранда и последовать за ним в Анахору. Надеюсь, он ощутит, что нам нужен Бренцис, и воспоминания о нем всплывут на поверхность». «Воспоминания?..» - пробормотал Коэн. – «Ничего не понимаю». «Анахора — это уникальное место», - пояснила ему Лакра. – «Оно делает возможным то, о чем здесь ты и мечтать не можешь».

Коэн и Лакра испили крови Исбранда, и разумы их переместились в иное пространство – Анахору. Следуя по искореженным скальным отрогам, парящим в алом мареве сей ирреальности, зрели они отголоски воспоминаний Исбранда. Витали здесь лишь отголоски давно умерших и позабытых врахиров – лихо. Лакра предупредила спутника: если погибнет тот в Анарохе, то обратится в подобное порождение.

Воплощения воспоминаний Исбранда представили взору Коэна. Отряд римских легионеров, ведомых Бренцисом. Исбранд перебил солдат – всех, за исключением командующего. Ему врахир предложил стать одним из них, и, когда принял Бренцис предложение, Исбранд вонзил свой клык в сердце легионера, обращая того.

«То есть, он был римлянином?» - поразился Коэн, наблюдая за манифестацией воспоминаний. – «Командующим?» «Что ж, что объясняет, как он сумел захватить долину», - заключила Лакра. – «Он не просто хочет власти, а отчаянно нуждается в ней. Лишь тогда он чувствует себя живым». «Ты знала, как он был обращен?» - осведомился Коэн, и отвечала Лакра: «Детали мне не были известны. Думаю, он с самого начала считал, что судьба его – стать врахиром». «Я понятия не имел, что он так стар...» - покачал головой Коэн. «Да, ему больше десяти столетий», - подтвердила Лакра. – «Даже мне это кажется немалым сроком. А я существую уже несколько веков».

Впереди маячил разрушенный особняк – манифестация следующего воспоминания. Бренцис вернулся за своей супругой Хельвией, сразил стражей, пытавшихся преградить ему путь.

«Нет! Мой муж погиб в Тевтобургском лесу!» - кричала несчастная женщина. – «Я оплакала его!» «Хельвия, посмотри на меня!» - настаивал Бренцис. – «Вот он я, во плоти». «Я не знаю, что ты такое, но ты не тот человек, за которого я выходила замуж!» - отрезала Хельвия. «Послушай меня!» - рявкнул врахир. – «Я рисковал всем, чтобы вернуться сюда. Другого шанса не будет, ты это понимаешь? Ты моя жена. Ты пойдешь со мной».

Однако Хельвия добровольно выбрала смерть в пламени, и Исбранд заставил Бренциса неотрывно наблюдать за тем, как огонь снедает плоть его супруги. «Мир не прогнется под твою волю, как не прогнется и пламя», - говорил Исбранд. – «Стой и смотри. Тебе нужно оборвать узы с прошлым. Это больно, но это должно быть сделано».

Видение завершилось, и изрекла Лакра: «Она сделала свой выбор — плюнула в лицо человеку, который остался глух к ее протесту. Я уважаю её за это. Для этого потребовалась сила, которой мне самой не хватало в прошлом. Да, такая женщина определенно заслуживала лучшего. Но, по крайней мере, она осталась свободна».

Продолжая путь через пустоши, зрели двое отголоски иного воспоминания... и Лакра узнала его, содрогнулась. Вопреки призывам спутницы, Коэн вознамерился узреть сии образы. То оказались манифестации Бренциса и Лакры, искавших что-то в руинах аримаспов, а после – вопреки воле Исбранда вершащих ритуал. Древний врахир запретил чадам продолжать сии изыскания, и в назидании приказал Бренцису вырвать Лакре все клыки, а после изгнал ее, предупредив, чтобы не смела та боле попадаться ему на глаза.

Лакра наотрез отказалась обсуждать сие видение, и двое направились к скале, пребывал на которой Свартау. Спустились они в глубины руин под городом, зрев огромный каменный обелиск – и чашу у основания его.

Взорам их предстал образ противостояния Исбранда и Бренциса. «Мне следовало убить тебя тогда», - чеканил Исбранд. – «Лакра была права». «Это так», - согласился Бренцис, отступая. «Ты нарушаешь все законы, по которым мы живем», - обвинял чадо свое Исбранд. – «Я не позволю тебе продолжать сие!»

«Присоединяйся ко мне», - предложил ему Бренцис. – «Не будь глупцом, умирающим за бессмысленные идеалы, порожденные страхом». «Авгуры настигнут тебя – так же, как настигли всех, тебе подобных», - предупредил отпрыска Исбранд. «Я с радостью привечу их», - заверил его Бренцис. – «Я устал скрываться в тенях, подобно крысе».

К Бренцису присоединились Бакир и Амбруш, связали Исбранда боем, в то время как Занта, обратив потоки крови в цепи, обездвижила ими древнего врахира. «Ты не понимаешь, что все изменилось», - процедил Бренцис, созерцая поверженного противника. – «Закрой глаза. Ощути силу, пронизывающую это место». «Ты не... посмел...» - прошипел Исбранд, и Бренцис прервал его: «Посмел. Я нашел то, чего не хватало в прошлый раз. И ты... мог бы стать частью этого. Но ты никогда не хотел видеть правду. О мире. Обо мне».

Завершилось видение, а Коэна и Лакру атаковала воплощенная тень Исбранда. Двое повергли манифестацию, и обратилась та к Лакре, прохрипев: «Лакра... Я ошибался». «Умоляй меня», - процедила Лакра. – «И, возможно, я подумаю о прощении». «Не позволяй Ему забрать меня», - молил Исбранд. – «Я был глупцом. Был. Ты имеешь право... Лакра. Полное право отказать мне. Но не... Я имел в виду... я не хотел... я был... Мы верим в одни и те же... правила. Ты знаешь, я пытался... что... мы оба хотим одного и того же. Я был не прав». «Мне жаль, но это ничего не меняет», - отрезала Лакра. – «Мне жаль, Исбранд. Я... думала, что смогу сделать это, но я ошибалась. Я не позволю тому, что ты со мной сделал, отзываться эхом в моем разуме целую вечность. Я не могу и не стану так поступать с собой. Довольно. Я завершу твое дело. Но это все, что я могу тебе предложить».

Сущность Исбранда прекратила свое существование; Коэн и Лакра вновь обнаружили себя на заставе, у бренных останков врахира. Полагала Лакра, что Бренцис желает обрести могущество, пребывающее в Анахоре, но о том, зачем ему это нужно, женщина не ведала.

Надеялся Коэн, что им удастся отыскать место проведения ритуала, находящееся где-то в недрах подземных руин под Свартрау. А уж после отыщут путь, ведущий в замок, и сразятся с разъяренным князем...

«Ты ведь слыхал о Михае?» - неожиданно обратилась к Коэну Лакра. – «Здесь, в болотах Михай некогда сразился с древним врахиром, Каллиасом. Пройти через топи непросто, и сгубили они немало пытливых умов. Но, возможно, мы сумеем добраться до тайн Каллиаса... Каллиас обладал сверхъестественной, пугающей связью с иным планом бытия. Он мог ослабить барьер между мирами. Я почти уверена, что он играл с той же силой, с которой сейчас играет Бренцис. Неслучайно они оба появились в Сангорской долине. Если отыщем место, где случилось противостояние Михая с Каллиасом, или, что еще лучше, логово врахира, то, возможно, поймем, как защитить себя от козней Бренциса. Или, возможно, даже сумеем его кровавый ритуал против него самого».

Углубившись в южные топи, добрались Коэн и Лакра до придорожной святыни, посвященной Святому Михаю. «Самостоятельно мы не сможем найти то, что оставил после себя Каллиас — болото слишком огромное, и все это вполне могло быть погребено в грязи», - сообщила спутнику врахирка. – «Но в этой трясине есть кое-что, что может нам помочь — мелкие вредители, которых называют блуждающими огоньками. Этих созданий привлекают к себе эмоции. До отчаяния сильные, выворачивающие душу наизнанку, заставляющие плакать, разрушающие жизнь. Смерть необязательна. Поэтому мы с тобой будем говорить. Испытывать сии эмоции. До тех пор, пока душевной боли не окажется достаточно, чтобы удовлетворить их».

Помолчав, Лакра молвила, отрешенно глядя в пространство: «Я всегда мечтала о свободе, я постоянно задаюсь вопросом, каково это – вкусить ее. Потому что мне это неизвестно. Мне обещали ее снова и снова, один лжец за другим. Более двухсот лет. Но правда в том, что, если ты полезен, тебе ничего не светит. Они найдут способ заставить тебя плясать под свою дудку». «Ты говоришь о тех, кто отдает тебе приказы?» - уточнил Коэн. «Те, кто отдает мне приказы, те, кто якобы освободил меня в прошлом», - подтвердила Лакра. – «Я просто переходила из рук в руки. А ты чувствуешь себя свободным, Коэн?»

«Нет, я обязан заботиться о своей семье», - признался юноша. «И связан своей новой природой и всем тем, что к ней относится», - добавила Лакра. – «Возможно, тебе хочется забыть об этом, но это бесполезно. Это так же неизбежно, как рассвет. Я же не верю в то, что свобода существует. Но если и существует, то не для меня: я не могу до этого дотянуться, не могу ее постичь, не могу наказать ублюдков, которые мне в этом отказывают. Я слишком слаба, а значит, я буду лишь инструментом в руках тех, кто силен».

Закружились над нею блуждающие огоньки, привлеченные эмоциями, кои испытывала ныне Лакра, увлекли за собой. Следуя за сими эфемерными созданиями, двое набрели на каменную плиту, было высечено на поверхности которой: «Путник, во имя Бога, покинь сию проклятую трясину, пока еще можешь. Мы прибыли сюда с целым войском, но обратно я шел один. Их души навеки потеряны». И подпись – Святой Тобиас.

«Что ж, похоже, они действительно шли этим путем, когда охотились на Каллиаса», - заключил Коэн. – «Но подтверждение этого нам никак не помогает». «Огоньки показывают нам, что знают, чего мы хотим», - возразила ему Лакра. – «Знают, но задаром желаемого не дадут. Поэтому скажи мне, Коэн, неужели забота о семье — это единственное, чем ты занимался, пока был человеком? Или в жизни твоей было нечто большее?»

«У меня когда-то были мечты и планы», - признался Коэн. – «Читать. Повидать мир. Обучиться ремеслу». «И сейчас все это претворяется в жизнь», - отметила Лакра. – «Ты уверен, что хочешь убить Бренциса? Может, вместо этого тебе стоит поблагодарить его». «Труп его поблагодарю», - отрезал Коэн. «И рыбку съесть, и в воду не лезть», - усмехнулась Лакра. – «Умно. Но почему именно ты нес это бремя? Разве тебе не следовало жить своей собственной жизнью? Думать о своей будущей семье?»

«Я никогда не оставлю своих родичей», - отвечал ей Коэн. – «Никто иной не мог заботиться о них после того, как мать моя... ‘исчезла’. Ее словно не было с нами, будто она покинула собственное тело. Мои брат и сестры говорят, что она сбежала. Бросила нас». «А ты сам как считаешь?» - осведомилась Лакра. «Она никогда бы так не поступила», - уверенно заявил Коэн. – «Мои родичи этого не помнят, но нашей маме очень нелегко пришлось. И все же она продолжала двигаться вперед ради нас. Мы были всем для нее. А затем... Когда пришла чума, она боялась за наши жизни — моих родичей и мою, а не за свою. Потом пришли врахиры, и она стала бояться за наши души. Говорила, что ее собственная душа уже давно потеряна».

«И все же она переложила свои обязанности на твои плечи», - отметила Лакра. «Она сломалась под тяжестью всего этого», - прошептал Коэн, вновь испытывая сильнейшую сердечную боль, ибо бередили воспоминания душу. «А твой отец?» - осведомилась Лакра. – «Как вел себя он?» «Он не смог смириться с ее потерей», - признался Коэн. – «Когда она начала угасать, то же самое случилось и с ним. Он пытался защитить нас от того, что с ней происходило. Поддерживать жизнь семьи так, будто ничего не случилось. Но это сломало и его тоже. Поэтому я делал все, что мог, чтобы помочь ему хотя бы оградить моих родичей от этой боли».

Блуждающие огоньки устремились к сердцу топей, и двое послушно следовали за ними. Достигли они области, где зрели алую поросль – наглядное свидетельство скверны Анахоры, просочившейся в мир. Здесь обнаружил Коэн отсеченную мумифицированную руку с застрявшей в ней клыком. Наверняка принадлежала она Тобиасу, а, стало быть, находятся они на том самом месте, где столетия назад случилось противостояние Тобиаса и Михая Каллиасу. Должно быть, врахир вонзил клык свой в руку Тобиасу, и Михаю пришлось отсечь конечность другу, дабы скверна не распространилась и не обратился тот во врахира.

«Огоньки знают, что мы стремимся обрести тайны Каллиаса», - произнесла Лакра, и, тяжело вздохнув, озвучила иное свое воспоминание, должное дать призрачным созданиям страдания, коих они столь жаждали: «Даже будучи ребенком, я не хотела, чтобы моя жизнь определялась навязанной мне ролью — хорошей жены для плохого человека в маленькой египетской деревушке. Я этого не принимала. До тех пор, пока мне это силой не вдолбили. Сложно спорить, когда слышишь треск собственных ломающихся костей, как мне кажется. Но даже тогда, даже в то время... думаю, я просто научилась скрывать правду. От моего мужа и от самой себя. Маленькой Лакре нужно было заткнуться, пока она еще была жива».

«Ты была замужем?» - удивился Коэн. «Прежде чем я вообще поняла, что это значит», - с горечью бросила врахирка. – «Ты что же, думаешь, что мое детское сердечко жаждало сорокалетнего бородатого ублюдка? Его мозолистых рук, наносящих мне удары, его слюней, летящих мне в лицо, когда он меня поучал? Для таких девочек, как я, тогда не существовало такого понятия, как выбор или любовь, Коэн. И вожделения тоже, если тебе интересно. Когда меня выдавали замуж, я даже не знала, что это такое. Обо всем этом я узнала лишь десятилетия спустя».

«Но почему муж тебя бил?» - спрашивал Коэн. «Я была не совсем такой, какой он хотел меня видеть», - призналась Лакра. – «Он хотел, чтобы я была рабыней. Символом его положения. Куклой для игр. Предметом зависти. Но то, что он получил, этот бедолага, было человеком. Можешь себе представить?» «Я рад, что ты сумела выжить», - вымолвил Коэн. «Я выжила, но был момент… такое мгновение... когда я подумала, что действительно потеряла себя», - голос Лакры дрогнул. – «Всю себя. Самую последнюю чертову искру. Я... чувствовала себя так, словно оказалась взаперти с незнакомцем внутри собственной черепушки. Голос в моей голове больше мне не принадлежал».

Она надолго замолчала, а после изрекла: «Это – моя самая большая боль... Я стояла над лужей крови на полу. Просто смотрела на нее. И больше даже не чувствовала боли. Я пыталась убедить себя, что вижу что-то другое. Что так оно и должно быть. Оно было слишком маленьким, просто комочек, сгусток крови. Совсем не то, чего я ждала, что пыталась защитить. Пыталась любить». Он даже не заметил случившего. А если и заметил, ему было плевать. Будут еще дети, я ведь была молода. К чему спешка?»

Но иных детей у Лакры до обращения больше не было – и к лучшему, как она считала. «Я бы осталась, пытаясь защитить их, когда могла просто уйти», - говорила она. – «И в итоге ничего бы не добилась, как и моя мать. Но я осознаю это лишь теперь». «А ты бы хотела иметь семью?» - спрашивал Коэн. – «Или хотя бы какое-то её подобие?» «Я... если честно, не знаю», - отвела взгляд Лакра. – «У меня на протяжении долгих десятилетий не было причин думать об этом. Почему ты задаешь такие странные вопросы, Коэн?» «Потому что не знаю, могу ли надеяться однажды обрести семью», - пояснил юноша. «Возможно, но на твоем месте я бы... не воспринимала понятие ‘семья’ слишком буквально», - советовала Лакра.

«Что случилось с твоим мужем?» - продолжал задавать вопросы спутнице Коэн. – «Ты заставила его страдать за все то, что он тебе причинил?» «Нет, я и близко не заставила его страдать так, как он того заслуживал», - процедила Лакра. – «Бренцис помешал нам. Но меня утешает память о том, как изуродованное, растерзанное тело этого человека тащили к мусорной куче за его домом. И поделом ему!» «Ты его убила?» - уточнил Коэн. «Нет», - молвила Лакра. – «Мне удалось дать отпор, но нанести решающий удар мне не позволили. После того как Бренцис обратил меня, он настаивал на том, чтобы мы немедленно ушли, заявляя, что там больше нечего делать. Ты же знаешь их догмы — оборви связи с прошлым... И всё в таком духе. Я не согласилась – и отправилась домой. Подошла прямо к своему мужу и заговорила без спроса. Я не помню, да и неважно, что именно я сказала. Я заговорила. А он не давал мне разрешения. Он ударил меня незамедлительно, без единого слова предупреждения. Это было просто идеально. В тот момент я получила всё. Его шок, его страх, его... сожаление. Это мгновение осознания, что ему конец. Полный и окончательный. Я нанесла ответный удар, и он оказался так же беспомощен против моей силы, как и я когда-то против его. А затем появился Бренцис и убил его».

«Почему он так поступил?» - вымолвил Коэн, и Лакра пожала плечами: «Потому что он сам этого хотел, Коэн. Потому что это был его выбор. Он был тем, кто всем заправлял. Он решил, что мне не пойдет на пользу моя месть. Поэтому и забрал ее у меня. Но, как я уже сказала, в итоге я оказалась победительницей. Это главное».

Блуждающие огоньки привели Коэна и Лакру к древним руинам, затерянным в топях. Врахира применила свои способности, расколов плиту, закрывавшую вход, и двое ступили внутрь. Зрели они причудливые рисунки на каменных стенах: людей, снедаемых алыми растениями, огромную сферу крови... и завесу, отсекающую мир от солнца.

«Хорошо, что мы сюда пришли, Коэн», - пробормотала Лакра, разглядывая рисунки. – «Интересно, почему некоторые считают идею сожжения мира дотла столь притягательной?» «Ты знаешь, что он пытался сделать?» - уточнить Коэн. «Я только что это сказала», - откликнулась Лакра.

В коридорах гробницы зрели двое жертв древнего врахира, исполненных скверны Анарохи и обращенных в алые растения. Люди, пришедшие некогда убить Каллиаса, стали стражами его гробницы!..

В центральной зале руин пребывал каменный саркофаг, но он оказался пуст. Каллиас означился в соседней, тайной каверне... и был он давным-давно мертв, обратившись в неотъемлемую часть наста скверны, покрывавшего стены пещеры. У ног его Лакра заметила раскрывшийся бутон причудливого цветка, воскликнула: «Мандрагора! Как же нам повезло!»

«Почему он не обратился в прах как иные врахиры?» - осведомился Коэн, с опаской созерцая едва различимые очертания фигуры Каллиаса. «Я не знаю...» - призналась Лакра, но вопрос сей нисколько ее не заботил. – «Он был другим. Он проник глубже. Он пробился сквозь завесу, и она сохранила его тело... Это невероятно, правда?» «Что он пытался сотворить здесь?» - Коэн растерянно озирался по сторонам. – «Чтобы все закончилось вот этим?» «Что бы это ни было, Михай должен был запечатать это — независимо от того, был ли Каллиас мертв или нет», - отмахнулась Лакра, не желая обсуждать столь бессмысленные вопросы. – «Трудно сказать, что он уже успел натворить. И что могло бы просочиться наружу в противном случае».

Взгляд ее оставался прикован к распустившемуся цветку, и пояснила она спутнику: «Я слышала, что подобное может случиться. Если врахир был достаточно могущественным, если его сущность оставалась в одном месте веками... Его прах, его зубы - что угодно. Из них могло что-то расцвести... и расцвело. Узри — Цветок Анахоры».

Коэн и Лакра вкусили сей нектар, ощущая пьянящую силу, растекающуюся по жилам.

Покинув топи, простились они, договорившись встретиться вновь, когда придет час покончить с Бренцисом раз и навсегда...

...Весть о деяниях Коэна из Ласли распространялась, и вскоре князь и бояре увеличили число дозорных в городе, весях и на торных трактах, надеясь покончить с негодяем, чинящим им препоны.

Рыскали по весям долины и солдаты Бакира, надеющиеся искоренить вольноотпущенников. Замечая сих служителей барона, Коэн безжалостно расправлялся с ними. Кроме того, навестил Коэн под покровом ночи винокурни, находившиеся в ведении Бакира, и, перебив стражу, уничтожил оборудование для изготовления сливовицы, коей прихвостни князя потчевали селян, дабы держать их в повиновении.

В окрестных весях ревнители Бакира выставляли пленников в колодках – пытки и казни врахир считал развлечением подданных. Коэн расправлялся со стражами, вызволял несчастных, веля тем укрыться где-нибудь в глуши.

На торных трактах Коэн перехватывал вооруженные отряды, стремящиеся к горам, дабы доставить припасы уриашам и кобольдам, и разил солдат, в них входящих.

В час одной из подобных вылазок на лесной тропе буднично приветствовал Коэна человек, назвавшийся Фаркашом Лисом. «Такое уж прозвище дал мне господин», - развел руками он. – «Безумец, сластолюбец, весёлый, но жестокий убийца — и в то же время добрейшей души человек. Тут уж смотря на какой день нарвёшься». «То есть, ты один из людей Бакира», - заключил Коэн. «Увы!» - вздохнул Фаркаш. – «Я его доверенное лицо, его любимый шут и самый ближний слуга — и в то же время я бесконечно далек от верности... Что могло бы весьма тебя заинтересовать».

«И что же ты задумал?» - осведомился Коэн. «Я хочу, чтобы ты убил боярина, конечно же», - вымолвил Фаркаш. – «О своих мотивах я расскажу позже – когда мы придем с тобой к соглашению. Раз в месяц мой господин устраивает состязание в лабиринте заброшенного поместья. Мы зовём его ‘Лунным турниром’. Он же величает его ‘Крысиными бегами’. Я занимаюсь организацией турнира, а ты, мой добрый сир, станешь в грядущей гонке той самой темной крысой!»

Фаркаш сообщил Коэну о том, что проходит Лунный турнир в заброшенном поместье к востоку от Огасти, и, обещав дождаться юношу близ оного, устремился прочь.

В день проведения турнира рассветный странник направился к поместью, и в деревушке близ оного разыскал Фаркаша, облачившегося в шутовской наряд. Что касается его собственных мотивов, то желал Фаркаш вернуть фамильное кольцо, кое хранил ныне Бренцис в своей сокровищнице. «Моё настоящее имя — Фаркаш Добреску», - признался шут. – «Я следующий в очереди на титул бана Добреску — притязание, которое, к сожалению, утратило силу... Поэтому мне нужно кольцо, чтобы доказать своё право по рождению». «И ты думаешь, Бренцис признает твоё притязание?» - недоверчиво осведомился Коэн, на что Фаркаш лишь пренебрежительно отмахнулся: «Нет. Я верю, что его правление скоро закончится, и тот, кто придёт ему на смену, признает его».

«Мне нужно напоминать тебе, что я собираюсь был убить Бакира, а не обкрадывать его?» - на всякий случай уточнил Коэн. «Будь уверен, мастер Коэн, в краже не будет необходимости», - заверил его Фаркаш. – «Тебе всего лишь нужно победить в Лунном турнире. Видишь ли, когда испытание завершается, боярин Бакир отводит чемпиона в сокровищницу, чтобы лично вручить ему награду по его собственному выбору. Это значит, что ты останешься с ним наедине, готовый нанести удар, пока он ни о чём не подозревает и уязвим... Без его обычного окружения».

Что касается сути Лунного турнира, то заключается она в продвижении претендентов, лицо коих будут скрывать маски, через лабиринт до приза – оный победитель и должен будет преподнести боярину. В лабиринте пребудут разъяренные бестии, испившие крови Бакира. «Помни, для боярина Бакира нет ничего слишком жестокого или возмутительного», - наставлял Коэна Фаркаш. – «Он упивается как насилием, так и притворным дружелюбием, унижением и добротой. По его мнению, все мы — ничтожества, вредители, с которыми можно забавляться».

Фаркаш протянул Коэну маску моли, после чего проводил его во двор разрушенного поместья, где уже собирались иные участники Лунного турнира.

На закате обратился к последним боярин Бакир, рекомый ‘Безумным ханом’ возвестив: «Добро пожаловать, мои друзья! О, не притворяйтесь такими удивленными. Это не просто вежливость, когда я говорю, что мы все здесь друзья! Ведь все мы когда-то стояли там, где сейчас стоите вы... Все мы когда-то были ничтожествами. Но настал тот день! День пробуждения, когда ты осознаешь правду — что ты был паразитом, пустынной крысой, снующей в юрте своего хозяина! Всю жизнь горбатящейся на него!..»

Взяв с блюда сочащиеся кровью сердца, он бросил их своим псам, и те принялись пировать. Бакир же продолжал: «Какая трагедия, увы! Большинство ничтожеств там, снаружи, никогда не проснутся. Но только не вы, мои друзья, не вы... Вы проснулись с криком! Хорошего понемножку! Ешь или будь съеденным! Как и я сам в прошлые века... Я прокладывал себе путь через ад, через океаны дерьма и страданий, чтобы стоять здесь, выше всех вас. Хан над ханами! Ибо я заслужил свое место на вершине! А теперь, мои друзья... у вас есть шанс заслужить свое. В лабиринте вы найдете трофей — мою драгоценную монету, спрятанную под ивой. Принесите мне монету как доказательство того, что вы больше не ничтожества, и вы станете победителем — и ни много ни мало моим любимым другом. И вы ведь знаете, что я делаю для своих друзей, не так ли?»

Участники турнира радостно загомонили, и Бакир, дождавшись, когда стихнут крики, добавил: «Но помните, если никто не вернет монету до рассвета, вы все останетесь ничтожествами. Все до единого. Так что делайте то, что должны! Кусайтесь, бейте ногами и жульничайте! Ничто не запрещено! Ничто не постыдно! Здесь вы свободные люди! И не беспокойтесь... Даже оставшимся ничтожествам будет чего ждать — приглашения на наш пир! Как я уже сказал, ешь или будь съеденным!»

Фаркаш объявил о начале Лунного турнира, и участники устремились в лабиринт, образованный руинами особняка. Не смея применять свои способности врахира, Коэн орудовал исключительно мечом, разя свирепых бестий, рыщущих в сих развалинах.

Ему удалось добраться до двора, пребывала в коем иссохшая ива... и к стволу ее был привязан один из кандидатов. Бакир наряду со стражами своими означился поблизости, сообщил юноше, что монета находится в желудке у сего человека. Внутренне содрогнувшись, Коэн, тем не менее, прикончил несчастного, вспорол ему живот, извлек монету.

Бакир пригласил чемпиона Лунного турнира на пир, и разместились они за столом наряду с приближенными Безумного хана. Маску свою Коэн снять отказался, и Бакир, пожав плечами, предложил своему новому другу испить с ним чашу крови, а после, исполняя условия турнира, провел его в свою сокровищницу, предложив Коэну выбрать награду.

«Наслаждайся зрелищем, мой друг!» - возвестил Бакир. – «Золото, изумруды, прекрасное оружие и древние реликвии... Ты знаешь, сколько это стоит? Я тебе скажу. Это и коровьей лепешки не стоит! Когда ты пребываешь во тьме, избит и голодаешь, ты бы отдал свою правую руку за несколько капель моей слюны. Но ты бы не отдал ничего за все эти сокровище. И все же... это сила. Над иными... и над тобой. Я признаю, что у меня есть стремление к власти, но ничто здесь на самом деле не имеет для меня ценности. Я бы с легкостью со всем этим расстался. Так скажи на милость... чего желает твое черное жадное сердце?»

«Я ищу кольцо — фамильную реликвию семьи Добреску», - отвечал ему Коэн. «У меня в плену два члена этой самой семьи», - озадаченно протянул Бакир. – «Но, боюсь, у них нет колец. Ты уже встречал Фаркаша Добреску. Его младший брат тоже принадлежит мне. Душ... эм, Душан! Хех, полагаю, я мог бы отдать его тебе тоже... Э, нет! Погоди... забудь об этом! Тот парень — испорченный товар. А Фаркаш... ну, он немного болезненно относится к этой теме. Заставлять его отдать эту маленькую сломанную игрушку было бы слишком хлопотно. Выбери вместо этого что-нибудь из сокровищницы — в любом случае это гораздо лучшие призы».

«Думаю, твоего сердца будет достаточно, мой лорд», - процедил Коэн, снимая маску. – «Даже без блюда». «Проклятый предатель!» - отшатнулся от него Бакир.

В противостоянии Коэн поверг Безумного хана, вонзил клыки ему в горло... и сознания обоих переместились в Анахору. «Я думал, этот день никогда не настанет», - проронил Бакир. «День твоей смерти?» - уточнил Коэн. «День возвращения домой», - поправил его Бакир. – «Я так долго жаждал этого... Вот почему, думаю, я отклоню приглашение остаться в твоем разуме, друг. Хотя прими мою благодарность за предложение».

Предлагать подобное Коэн даже не думал, и все же решение Бакира его удивило. «Что? Ты предпочитаешь остаться здесь?» - вымолвил он. – «Слиться с остальными?» «Но они сольются и со мной тоже», - возразил Бакир. – «Бьюсь об заклад, совсем скоро мы станем хорошими друзьями». «Я все еще не понимаю, почему ты хочешь остаться здесь», - признался Коэн. «Разумеется, не понимаешь», - хмыкнул Бакир. – «Я видел расцвет Жужаньского каганата, и я видел его падение. Я пытал многих, и многие пытали меня. Я насиловал и был насилован. Я ел и был съеденным, разжеванным и выплюнутым. Я пережил все ужасы, какие только может предложить жизнь. Но здесь - ад, который мне еще только предстоит увидеть».

Говорить больше было не о чем. «Прощай, Безумный хан», - бросил Коэн, и сознание его покинуло ирреальность Анахоры.

Придя в себе в сокровищнице, зрел Коэн проскользнувшего в двери оной Фаркаша. «Ты убил безумного ублюдка!» - ликовал тот. – «Нашел мое сокровище?» «Погоди-ка», - урезонил его Коэн. – «Бакир говорил о твоем брате. Он упомянул его только после того, как я спросил про кольцо. Он утверждал, что в сокровищнице ничего подобного нет». «Он ошибся», - отрезал Фаркаш. – «Кольцо здесь, я уверен».

«Это ты привел сюда Душана?» - прямо вопросил Коэн. – «И отдал его боярину?» «Боже, нет!» - воскликнул Фаркаш. – «Я бы никогда не смог... Бакир забрал его так же, как забрал у меня всё остальное — силой».

Фаркаш и Коэн принялись за поиски кольца, и вскоре рассветному страннику улыбнулась удача: среди груд сокровищ он обнаружил кольцо с аметистом... зрев магические символы, выгравированные на золотом ободке.

Потребовал Коэн, чтобы Фаркаш открыл ему правду о сем кольце – и о своей семье. «Я не лгал о своей семье», - завершил юношу обращенный шутом нобиль. – «Я Добреску до мозга костей, со львом и единорогом на нашем гербе. Но когда пришли врахиры, мы бежали как мыши. Мой отец, моя мать, мои двоюродные братья — Бакир убил их всех. Оторвал им головы и пил хлещущую кровь. Всё, чего я хотел после этого — свернуться калачиком на земле и рыдать... Но я стал шутом, и мне приходилось улыбаться».

«Почему же он пощадил тебя?» - спрашивал Коэн. «Я развлекал его», - развел руками Фаркаш. – «Мой младший брат, Душан... он тоже, но совсем другим способом. ‘Красив как картина’, — сказал боярин при первом же взгляде на него. – ‘Есть на что полюбоваться’. Душко... Он так боялся этого ублюдка. Постоянно вздрагивал, рыдал... ‘Делал себя уродливым’, как утверждал Бакир. Так что он преподал моему бедному брату урок... послушания... Душко после этого так и не стал прежним. Даже боярин признал, что зашел ‘немного’ далеко... Дал ему своей собственной крови, чтобы залечить сломанные кости и опухшее лицо, но... исцелилось не всё. Он не может ходить. Кости его восстановились, но он все равно не движется. Боюсь, разум его полнят лишь страх и боль. Вот почему мне нужно кольцо. Магия в нём... Бакир сказал, что оно творит чудеса. Обещал, что однажды отдаст его мне, если мне удастся его развеселить. Что ж, эту ночь он наверняка запомнил».

Коэн предупредил Фаркаша в том, что магия может быть донельзя опасно, но все же передал ему кольцо, после чего покинул сокровищницу. Во внутреннем дворе особняка сразил он преступивших путь ему кровавых стражей, а также Белдам – ведьму, любовницу боярина.

Занимался рассвет следующего дня. Оставив позади руины особняка, направился Коэн в сторону города...

...В полуденный час на соборной площади Свартрау окликнула Коэна Сара, увлекла за собой – в неприметную лавку ткача, в подвалах коей находился оплот вольноотпущенников. Здесь же означился и Владимир, приветственно махнул Коэну рукой.

Узрев гостя, Коростель обратился к сподвижникам, и, указывая на юношу, возвестил: «Это Коэн! Никто из нас не питает любви к врахирам. Мы бы спокойно смотрели, как они горят, и назвали бы это справедливостью. Но он... другой. Солнце его не забрало. Его сила нам пригодится. И он уже доказал, чего стоит. Скажите же мне... должен ли Коэн стать одним из нас?»

За исключением Дрогоса, все вольноотпущенники высказались в поддержку Коэна, и Коростель увлек того в соседний покой, где оставался прикован к дыбе человек со следами пыток на теле.

«Это – Лайос», - представил Коростель Коэну несчастного. – «Один из нас... или был таковым. Недавно четверо моих людей исчезли, и он входил в их группу». «Я... не знаю... что произошло», - простонал Лайос. «Он лжет», - буднично сообщил Коростель Коэну. – «Я хочу, чтобы ты отыскал исчезнувших лазутчиков». «Что же с ними могло приключиться?» - осведомился юноша, и отвечал ему Коростель: «У меня есть две теории. Первая — Лайос предал и продал их солдатам. Если это правда, то они, скорее всего, мертвы. Вторая — что они все дезертировали, а Лайос оказался единственным глупцом, который позволил нам себя поймать. Если всё именно так и было, я хочу найти дезертиров... прежде чем они начнут болтать».

«Но почему ты подозреваешь Лайоса?» - спрашивал Коэн. «После того как лазутчики исчезли, мы нашли его в таверне, пьяным в стельку, в компании нескольких солдат Бренциса», - пояснил Коростель. – «Он утверждал, что прибыл на место встречи после своего дозора, но там никого не оказалось. Поэтому он отправился в таверну и попытался расспросить солдат, думая, что они могут что-то знать. Не самая лучшая линия защиты».

«В чем состояло задание лазутчиков?» - задал Коэн следующий вопрос. «Солдаты Бренциса... в последнее время они ведут себя весьма подозрительно», - вымолвил Коростель. – «Перемещают заключенных под покровом ночи, платят вдвойне за определенные припасы. Мои люди должны были всё вынюхать и разобраться, что всё это значит. Они напали на след, который привёл их в квартал Нойштадт. А затем... связь с ними разом прервалась».

По словам Коростеля, лазутчики должны были вести наблюдение за домом, стены которого были выкрашены в розовой. К зданию сему Коэн и направился, заметил кровавый след, который привел его к складскому помещению в Трущобах.

В оном означились мертвые, разорванные тела искомых Коростелем лазутчиков. В живых оставался лишь один, да и тот истекал кровью, и оставалось ему недолго. «Передай... та тварь... всех убила», - прохрипел лазутчик, когда Коэн склонился на ним. – «Преследовала нас... Я повредил ей крыло... Теотим! Так и передай Коростелю... Они... создают армию!»

На склад ступили солдаты, и, заметив Коэна, выхватили мечи. Рассветный странник покончил с ревнителями князя. На теле одного из них обнаружил он листок с приказом набольшего, и содержание письма весьма тревожило: «Направляйтесь в Трущобы — сосредоточьтесь на северо-восточном квартале, где силы повстанцев, скорее всего, будут искать останки своих павших товарищей. Следите за лазутчиками, гонцами или любыми признаками скоординированного перемещения. Если вы встретите кого-либо, задержите всех для допроса. При необходимости используйте силу — за одним исключением. Если вы столкнетесь с человеком по имени Лайос, позвольте ему поверить, что он проскользнул мимо вас. Этот дурак думает, что внедрился в наши ряды, но на самом деле он служит полезной марионеткой. Незаметно выслеживайте его — если повезет, он приведет нас прямо в логово мятежников».

Коэн поспешил вернуться в убежище вольноотпущенников под лавкой ткача, поведать Коростелю о словах, сказанных умирающим лазутчиком, и о том, что не предавал Лайос своих сподвижников – сознательно. «Теотим», - нахмурился Коростель. – «В Трущобах есть старая церковь Святого Теотима».

Следующей ночью Коэн, Коростель и Сара выступили к руинам означенной церквушки, где атаковала их гигантская причудливая горгулья – механический монстр!..

Тварь ударила Сару, повергнув девушку наземь, но Коэн сразил порождение, внимательно осмотрел ее. В глиняном остове рукотворной горгульи пребывал человек, а во рту твари означился листок с начертанными на нем символами.

Послышались крики; похоже, к руинам церкви спешили солдаты, привлеченные звуками боя. Сара не могла двигаться: она была тяжело ранена – возможно, поврежден позвоночник. «Будь горда собой», - прошептал ей Коростель, нанося удар кинжалом в сердце. Лидер вольнонаемников ставил начинание превыше отдельной человеческой жизни...

Коэн и Коростель бежали из трущоб, укрылись в заброшенном доме на окраине Свартрау. Коэн протянул спутнику листок с загадочными письменами, молвил: «Я читаю на латыне, но этот язык совершенно не другой». «Даже не иврит», - согласился Коростель, изучая символы. – «Возможно, какой-то древний язык».

Помолчали, возвращаясь мыслями к произошедшему в руинах церкви. «Я все говорю себе: ‘У тебя не было выбора’ и ‘Ей не придется больше страдать’», - признался Коростель. – «Но это не меняет того, что произошло. Того, что я сделал». «Мне знакомо это чувство», - вымолвил Коэн. – «Никакие слова не могут заглушить вину. Время лишь немного притупляет её... ровно настолько, чтобы сделать её выносимой».

«Кто это был... для тебя?» - уточнил Коростель, и отвечал Коэн: «Алин, мой... младший братишка... Может, нам стоит поговорить о них. Вспомнить хорошее». «Она хотела вернуться в Парлиту», - произнес Коростель, глядя в сторону. – «Когда всё это закончится. У её семьи есть фруктовый сад. Яблоки, груши и ‘лучший сидр в долине’. Как она обычно говорила. Может быть, мне стоит отправиться туда. Рассказать её родителям. И, может быть...» «Поднять пинту сидра в ее честь?» - уточнил Коэн. «Да, хорошая идея», - согласился Коростель.

«Алин обожал яблоки», - с печальной улыбкой произнес Коэн. – «Он бы съел каждое яблоко в кладовой, если бы мама ему позволила». «Бедокурил?» - усмехнулся Коростель, и Коэн покачал головой: «Нет, но бывал очень упрям».

Тяжело вздохнув, Коростель обещал по возвращении в убежище вызволить Лайоса: хоть одну душу он сегодня спасет...

Двое оставались в заброшенном доме до рассвета, и, проснувшись, Коростель предложил спутнику наведаться к Мевассеру, ученому раввину. Последний обучал малышей молитвам в еврейском квартале. Мевассер гостям не обрадовался: у них с Коростелем была договоренность – тот не вовлекает их в неприятности, а Мевассер не выдает его солдатам.

Убедить старого раввина помочь было непросто, но все же Коэн преуспел в сем, и Мевассер пригласил двоих в свое жилище. «Эта надпись напоминает мне о Силасе...» - протянул раввин, изучая письмена на обрывке пергамента. – «Как ни странно, не так давно сюда приходила молодая женщина, которая тоже расспрашивала о нём. Это одна из причин, почему я не хотел иметь с этим ничего общего». «Что за молодая женщина?» - насторожился Коэн. – «Кто-то от Бренциса?» «Ну, она говорила о сборе сведений для своего господина», - припомнил Мевассер. – «Но я не думаю, что она имела в виду князя. Я прогнал ее прежде, чем она успела сказать что-либо еще. Я не готов обсуждать изыскания Силаса с первой встречной».

«Кто такой Силас?» - поинтересовался Коэн. «Прежде он был довольно известным доктором», - отвечал раввин. – «Пока не увлекся темными искусствами». «И где же нам найти его?» - нетерпеливо спрашивал Коростель, и Мевассер пожал плечами: «В могиле, скорее всего. Он жил больше века назад. Легенда гласит, что он нашел способ вдохнуть жизнь в неодушевленные предметы... и исторгать ее из живых».

Коростель и Коэн переглянулись, и вопросил последний: «И как же ему удалось вдохнуть жизнь в эти предметы?» «Он крал тайные знания из самых разных учений, включая наши священные книги», - пояснил раввин. «Он обращался к Каббале?» - встревожился Коростель. «Не просто обращался — он переписал её, осквернил и смешал с тем, что скверно и проклято», - отвечал Мевассер, не скрывая своего отвращения.

Раввин полагал, что, если и есть способ покончить с подобными нечестивыми творениями, Силас наверняка сделал о том записи. Сам он, насколько известно, был сожжен Инквизицией в Толедо, и большинство его трудов были уничтожены и объявлены запретными, но, возможно, удастся отыскать его прежнее обиталище. Слыхал Мевассер, что Силас крал погребенные тела с погоста для своих нечестивых экспериментов, но выдавал себя за простого сапожника, и мастерская его располагалась на одной из улиц Альтенмаркта.

Поблагодарив раввина за помощь, Коэн и Коростель направились к торговым рядам помянутого квартала. Старожилы указали им на дом, находилась в котором прежде сапожная лавка Силаса – расхитителя могил, коего миряне вилами прогнали из своего города.

В подвалах дома означился подземный ход, привел который Коэна и Коростеля в древние руины. «Возможно, именно по этой причине Бренцис избрал владением своим Сангорскую долину», - предположил Коростель, озираясь по сторонам. «Может, и так», - согласился Коэн. – «Эти руины старше него. Но мы не можем быть уверены в этом. Могли быть и иные причины».

Здесь, в руинах оставалась тайная лаборатория Силана, но неизвестные, проломив стену, проникли в нее и, похоже, похитили все записи исследователя. Коэн и Коростель устремились по следу лиходеев, но в недрах руин обнаружили лишь их остывающие трупы; похоже, обитающая здесь нежить прикончила незадачливых воров. Коэн высказал предположение, что тех могла нанять та самая женщина, упоминал о которой раввин.

На теле одного из воров означился приказ, подписанный некоей Светланой, в котором та от лица своего наставника, Аврелия, велела наймитам отыскать фолиант Силаса в руинах под погостом Святого Тобиаса.

Один из мертвяков атаковал Коростеля, но Коэну удалось прикончить тварь прежде, чем сразила та его спутника. Двое отыскали выход из руин, обнаружив себя на погосте.

«Имя ‘Аврелий’ тебе что-нибудь говорит?» - обратился Коэн к Коростелю, и тот пожал плечами: «Вроде того... Старые карги в Свартрау пугают детей рассказами о нём. Говорят, он злой колдун, способный свести человека с ума одним лишь взглядом. Как василиск. Конечно, я думал, что это полная чушь. Но теперь... всё кажется возможным». «Знаешь, где искать его?» - настаивал юноша. «К югу от селения Огасти есть башня...» - отвечал Коростель. – «На окраине долины. Люди обычно исчезают, когда подходят к ней близко».

И, поскольку Коэн спас ему жизнь, предводитель вольноотпущенников назвал ему свое настоящее имя – Марат. А также поделился деталями замысла по низвержению князя Бренциса.

«Князь Каталин уже близко, за горами», - вымолвил он. – «Мы держим связь. Скоро он явится сюда во главе целой армии. Если мы всё точно рассчитаем, расчистим для него путь, объединим наши силы... то победим». «Каталин?» - опешил Коэн. – «Сын Скендера?! Ты в своём уме?! Его отец меня едва не убил! И Лунку тоже!» «Нам нужны союзники», - напомнил ему Коростель. – «Сыновья не обязаны быть точной копией своих отцов».

Устремился Коэн в отдаленные южные пределы Сангорской долины, где возвышалась в дикоземье одинокая башня, принадлежавшая – предположительно – Аврелию. Близ твердыни атаковала рассветного странника горгулья, подтвердив тем самым, что она правильном пути.

Покончив с бестией, Коэн проник в башню, где встретили его княжеские солдаты. Стало быть, состоит Аврелий в союзе с Бренцисом!..

Перебив воителей, поднялся Коэн на следующий этаж башни, где сразил Светлану, ученицу Аврелия, весьма сведущую в волшбе. В чертоге сем обнаружил он записи Силаса, но прежде, чем возвращаться в Свартрау, поднялся Коэн на верхний этаж башни...

...И обнаружил себя дома, в Ласле. Семья – как обычно – собралась за завтраком... когда огромная горгулья проломила крышу хижины, и, подхватив родичей Коэна, взмыла в небеса.

Не разумея, что происходит и что за морок его преследует, Коэн бежал за удаляющейся бестией. В деревне не было людей – лишь неупокоенные духи. Спасая мать, сестер, брата, и, наконец, отца, Коэн велел им спешить в церковь.

«Почему он не с тобой?!» - гневно спрашивали у Коэна родичи, когда собрались они в церквушке... А затем прорвалась в церковь горгулья, и острыми косами, заменявшими ей руки, принялась кромсать людей...

В следующее мгновение время вновь повернулось вспять, и оказался Коэн в родной хижине. Все повторилось – завтрак с семьей, похищение родичей горгульей, бег по деревне и противостояние мертвякам в надежде спасти семью...

Но на этот раз, проходя мимо колодца, услыхал Коэн голос, зовущий его. Приблизился с опаской, заглянул в колодец, зрел в воде свое отражение. «Я – то ты, а ты – это я», - заявила сущность. «Где я?» - обратился к ней Коэн. – «Это, должно быть, какая-то ловушка, созданная хозяином той башни...» «Нет, она создана тобой», - возразила сущность. – «Аврелий лишь выбросил ключ». «Что тебе нужно?» - спрашивал Коэн. «То же, что и тебе», - был ответ. – «Выбраться отсюда. Будешь и дальше бегать кругами — мы оба трупы».

«Буквально секунду назад ты утверждал, что ты — это я», - напомнил сущности Коэн. – «А теперь уже заговорил о нас обоих?» «Да, это интересный парадокс», - согласилась та. «Как же вырваться отсюда?» - спрашивал Коэн. «Дело в том, что укоренилось в самой глубине твоей души», - пояснила сущность. – «Тот самый фундамент, на котором заждется всё остальное. Для кого-то это лишь тёплые воспоминания. Но для тебя... что ж, это горечь утраты и чувство вины. Дознайся до самой сути. Раскопай то, что похоронил в себе, — взгляни в глаза тому, о чём тебе страшно даже помыслить».

«Алин...» - выдохнул Коэн, и, оставив деревню позади, углубился в подгорную каверну. За ней означились образы церкви, отпевали в которой Алина, а после – реки...Та была скована льдом, и лишь полынья чернела в сей глади – та, в которую канул мальчик.

«Коэн, мне холодно», - послышался голос. Обернувшись, Коэн зрел младшего брата – посиневшего... мертвого. «Ты оставил мне здесь, совсем одного», - пожаловался Алин. «Я ничего не мог сделать», - выдавил Коэн, и чувство вины сдавило сердце с новой силой. – «В один миг ты был рядом со мной — а в следующий просто провалился! Я пытался вытащить тебя, но я тебя не видел. Правда пытался, Алин!» «Зачем тогда меня оставил?» - спрашивал умерший брат. «Нет, мы... я побежал домой, и отец... он колол лед, пока не нашел тело...» - запинаясь, отвечал Коэн.

«Я не об этом», - вымолвил Алин. – «Почему ты больше никогда не возвращался сюда, ко мне?» «Потому что это было слишком больно», - прошептал Коэн. «И что же, боль ушла?» - осведомился мальчик. «Нет, стала лишь сильнее», - признался Коэн. «Ты был ребенком», - напомнил ему Алин. – «Лишь на два года меня старше». «Но папа... говорил, что нам больше нельзя туда ходить», - отозвался Коэн. – «Что дни становились теплее, что лед начал таять. А я не послушал!»

«Прекрати считать, будто убил меня», - Алин обнял Коэна, прошептал: «Я скучал по тебе, брат. Ты сможешь простить себя?» «Попробую», - улыбнулся тот. «Пожалуйста, сделал это», - настаивал Алин. – «А когда у тебя получится, навещай меня чаще». «Мы можем еще поговорить?» - с надеждой вопросил Коэн, но Алин покачал головой: «У тебя заканчивается время».

Он с силой оттолкнул Коэна... и тот обнаружил себя лежащим на плите в подвалах башни. Рядом хлопотал Аврелий, точа нож и явно собираясь лишить беспамятного пленника весьма необходимых тому конечностей.

Юноша прикончил Аврелия – астролога и изобретателя, - осознавая, что тот заклинаниями пленял разумы своих жертв в бесконечных кошмарах. В лаборатории ученого обнаружил он рисунок чар, способных ослабить горгулий. Пригодится, учитывая, что сей прихвостень Бренциса вполне мог передать князю подобные конструкты для защиты замка.

Записи Силаса Коэн передал по возвращении в город Коростелю, добавив, что с Аврелием и слугами его покончено. Лидер вольноотпущенников был весьма впечатлен свершенным Коэном, сообщил ему, что силы Каталина прибудут к границам долины через несколько дней, и, объединившись, сокрушат они Бренциса и его миньонов...

...Устремился Коэн в южные пределы долины, властвовала над которыми Занта – старейшая из врахиров. Леса Тантари – так именовались сии чащобы.

Век назад большая группа татар пришла в сии земли вместе с монгольским войском под предводительством хана Батыя. Некоторые из этих татар, устав от войн, начали искать место для поселения. Они осели в Сангорской долине и в обмен на право пасти овец присягнули на верность дому Драгошей. Как и евреи квартала Нойштадт в Свартрау, татары сейчас живут преимущественно в одном месте — деревне Тантари. И так же, как и в случае с евреями, это не было всецело их собственным выбором.

Было ведомо Коэну, что боярыня приглашает миловидных девиц ко своему двору и одаривает их драгоценностями – забавы ради. На торных трактах нападал Коэн на стражей, девиц сопровождавших, а также на иных подначальных Занты, коим даровала та свою защиту. Так, от руки рассветного странника пал Георг Раковица, предавшийся разбою барон, некогда служивший князю Скендеру.

Занта проявляла неподдельный интерес к древним руинам, пребывающим в долине, и артефактам, в них сокрытых. Посему Коэн, продолжая чинить врахирке препоны, атаковал лагеря кровавых стражей близ руин, избавляя тех от найденных реликвий. Конечно же, ярость боярыни, о сем проведавшей, была неописуема...

Как следовало из приказов, переданных солдатам служащей Занте исследовательницей Армаей, им было велено обращать особое внимание на настенные рисунки с изображением луны, тьмы и затмений – как теперь разумел Коэн, образов, имеющих непосредственное отношение к Анахоре. Похоже, древним было ведомо весьма и весьма многое о природе мироздания – и ирреальности, в которой обретают последний приют души врахиров...

В городе же и окрестных весях кровавые стражи занимались поиском новобранцев, и предлагали им флаконы с кровью своей повелительницы. Так, число солдат боярыни росло, и Коэн вознамерился положить сему конец. Посещая подобные лагеря, он расправлялся с кровавыми стражами, а флаконы с кровью врахирки разбивал.

Обратились за помощью к Коэну стражи, ведомые Леонардом. Хоть и служили они князю, но не желали больше терпеть бесчинств Занты, ибо множество молодых дев бесследно исчезали в стенах ее замка. После того, как кровавые стражи проводили девушек во врата оплота боярыни, назад они уже не возвращались. Слухи ходили самые разные, но миряне сходились на том, что Занта поедает жен их и дочерей.

Рассказывал Леонард Коэну, что древние чары ограждают врата крепости Занты, но надеялся солдат, что юноше, вызвавшему к себе поистине лютую ненависть со стороны нынешних владык долины, окажется по плечу то, что не под силу другим. Посему и передал он Коэну фонарь, велев оставить тот в руках изваяния у зачарованных врат. «Надеюсь, ты найдешь живыми», - вымолвил Леонард, и, коротко кивнув юноше на прощание, зашагал прочь по тракту...

В ночной час Коэн направился к особняку, с изумлением отметив, что врата его покрыты алыми корнями, а изваяние из оных некогда было человеком. Те же ужасы, кои зрел юноша прежде в убежище Каллиаса, проявились в оплоте Занты многократно сильнее: завеса, отделяющая смертный мир от ужасов Анахоры, была здесь опасно истончена.

Исследуя залы древней крепости, разя нежить, здесь обитающую, заглядывал Коэн в чертоги, являвшие собою ужасающие алхимические лаборатории. И в них, и в подвалах находился он расчлененные тела девушек, кои за ненадобностью были брошены псам на съедение.

И все это время доносилась до Коэна тихая песнь, источник коей он не мог определить, как ни старался. В одном из помещений обнаружил Коэн девушку-ткачиху, Ясмину, расправляющую платья на портновских манекенах. Бедняга совершенно обезумела в сем царствии ужасом, и молила Коэна лишь об одном: дабы не приближался тот к изукрашенной двери, ибо, если откроет ее, госпожа непременно придет.

И все же Коэн, зрев в особняке изукрашенную дверь, открыл ее, ступил в комнату... и замер от ужаса. Единственной обитательницей чертога была девушка, тихо сидевшая в уголке; плоть ее удерживали нити, а лицо скрывала золоченая маска. Девушка тихо напевала:

«Пусть кожа покроется волдырями, пусть глаза огнем горят,
Пусть солнце суровым светом терзает меня дни подряд...
Есть лишь одна только боль, один лишь глубокий страх:
Молчание близкого человека и пустота в глазах...»

«Кто ты?» - вопросил Коэн, но престранное создание никак не отреагировало на его присутствие, и продолжало тихо петь:

«Скажи, скажи, что ты ненавидишь меня,
Пока ты продолжаешь говорить.
Беги, беги прочь от меня,
Пока ты продолжаешь дышать».

«Это поэма Занты?» - уточнил Коэн, ведь текст песни, начертанный на пергаменте, попался ему на глаза в одной из комнат крепости. И вновь – никакого ответа, а слова продолжали разноситься под сводами пустующих залов.

«Мои воспоминания угасают, обращаясь в ничто,
Словно песчинки на ветру.
Они уносят тебя с собой — таков закон этого ада.
Твои осколки разлетаются, стираются, уничтожаются,
Все становится прахом в пустоте Анахоры...
Я угасаю, скоро меня не станет, моя дорогая,
Но пока звучит моя песня, я все еще здесь с тобой».

«Отойди от нее!» - взревела ступившая в чертог Занта, и поток крови, исторгнутый из ладони древней врахирки, захлестнул горло Коэна, отбросив его прочь – во внутренний двор крепости.

Рассветный всадник сразился с Зантой, поверг ту, и взмолилась врахирка о пощаде. Воцарившуюся тишину разрывал шепот неких голосов, и Занта приказала им замолчать, однако наотрез отказалась раскрывать Коэну природу сих звуков. «Я помогу тебе, если ты пощадишь нас», - сулила Занта.

«Кто она?» - потребовал ответа Коэн. – «Та девушка в маске?» «Моя дочь, Хариклея», - призналась Занта, а сшитое из частей множества девичьих тел создание выступило на балкон, нависающий над внутренним двором. – «Единственное, ради чего я живу. Та, ради кого я остаюсь в живых. Мне неважно, что ты обо мне думаешь — она не заслуживает того, чтобы её бросили. Я обещала ей хорошую жизнь. Ты понимаешь меня, Коэн из Ласли. Ты знаешь, что значит вот так заботиться о ком-то. Быть готовым на всё, чтобы спасти её... Не будь глупцом, рассветный странник. Не отвергай мое предложение».

«Зачем тебе помогать мне?» - спрашивал Коэн. – «Все это время я только и делал, что стоял у тебя на пути». «Ты стоишь на пути Бренциса, а не на моём», - поправила его Занта. – «Его цели — не мои цели, он был лишь средством для достижения желаемого. Но теперь, похоже, он стал препятствием». «И что же ты можешь предложить мне?» - поинтересовался юноша. «Ты думаешь, что знаешь, с чем тебе предстоит столкнуться», - бросила врахирка с горечью. – «Что ты всё понимаешь. Но ты не понимаешь ничего. Не знаешь, что погребено под городом. К чему он стремится... Когда ты схлестнешься с ним, я буду рядом. И стану направлять тебя».

«Зачем ты так поступила со своей дочерью?» - вопросил Коэн. «Чтобы она снова могла жить счастливо», - молвила врахирка. – «Чтобы ей больше не пришлось бежать». «От кого бежать?» - уточнил Коэн, и отвечала Занта: «От нас... От меня. От тебя. От всех остальных. От нашей судьбы». «И в чем же состоит наша судьба?» - осведомился юноша. «Слияние», - изрекла врахирка. – «Угасание».

«И ты ради дочери решила убить всех этих девушек?» - вымолвил Коэн. «Если бы я этого не сделала, Хариклея бы погибла», - молвила Занта как само собой разумеющееся. – «Она заслуживает того, чтобы прожить свою жизнь». «А девушки не заслуживали того же?» - бросил юноша, и отмахнулась врахирка: «Это не имеет значения. Я должна была сделать этот выбор, и я выбрала свое дитя. Это всё. То, что она всё ещё здесь, жива и её душа невредима — это практически чудо. Но у этой силы есть пределы — ничто из созданного мною не может длиться вечно. Пока нет. Больше убийств не будет. Ибо Хариклея возродилась».

Ударом клинка Коэн оборвал существование Занты, а после прервал и страдания несчастной Хариклеи, душа которой на протяжении столетий была привязана к гниющей плоти, части коей все время приходилось заменять.

Безумная Ясмина бежала из крепости...

...С тремя боярами, держащими мирян Сангорской долины в страхе, было покончено, и следующей ночью Коэн вернулся на заброшенную заставу, где оставалась Лакра.

«Бренцис больше не играет в игры», - молвила та, обращаясь к Коэну. – «Он применяет знание Каллиаса, чтобы коснуться Анахоры – и почерпнуть энергии того пространства. Не удивлюсь, если Занта подсказала ему, как это осуществить». «Но к чему именно он стремится?» - допытывался Коэн. «Он тянется к силе, которую совершенно не способен контролировать», - бросила Лакра в ответ. – «Хотя бьюсь об заклад, сам он считает иначе. Каллиас тоже пытался — думаю, Михай вовремя остановил его, иначе мы бы сейчас не разговаривали». «Почему нет?» - озадачился Коэн. «Тебя бы здесь не было, Коэн», - доходчиво пояснила врахирка. – «Ты бы вообще не родился. Я не уверена, что и Сангорская долина существовала бы — во всяком случае, в каком-либо узнаваемом виде. И возможно, я недооцениваю масштаб здешней проблемы. Как однажды сказал мне Бренцис — я мыслю слишком узко».

Покинув руины заставы, Коэн и Лакра направились в Свартрау, разыскали в городе неприметный дом, коий зрели прежде в воспоминаниях Исбранда. В здании действительно оказалась дыра в полу, сиганув в которую, двое обнаружили себя в руинах. Лакра витала где-то в своих мыслях, и с Коэном делиться ими не желала, заявив лишь: «Я здесь, чтобы исправить свои ошибки. Когда-то я повелась на уловки Бренциса. Но это в прошлом. Я непременно остановлю его».

В руинах сразили Коэн и Лакра одну из горгулий, созданную Аврелием и оставленную Бренцисом здесь, на подступах к древнему храму. Коэн рассматривал рисунки на стенах чертогов; изображена на них были верховые, тянулись к коим некие потоки, низвергающиеся с небес. «Люди, которые построили это место, были свергнуты теми, кого они якобы защищали», - бросила Лакра с горечью, но пояснить свои слова отказалась, заявив, что сейчас не время для уроков истории.

В стенах храма атаковали Коэна и Лакру кровавые стражи. Разя тех, двое шагали по подземному коридору, отмечая, что вдоль стен оного расставлено множество бочек, до краев заполненных человеческой кровью.

Ступили они в зал, где вершился колдовской ритуал; в воздухе парила огромная сфера, сотканная из крови!.. Коэн противостоял кровавым стражам, в задачу которых входило пресекать любые попытки помешать проведению ритуала.

Лакра же приблизилась к постаменту, находящемуся под кровавой сферой, молвила: «Мы не опоздали, Коэн». С этими словами врахирка сокрушила постамент, и сфера утратила свою форму, излившись кровью наземь. Казалось, все было кончено... но Коэна продолжала терзать смутная тревога. «Что ты сейчас сделала?» - обратился он к спутнице, но та лишь отмахнулась: «То, что должно было быть сделано».

Оставив храм позади, Коэн и Лакра ступили в пещеры, надеясь, что подземные тоннели приведут их прямиком к подвалам замка Грейфберг. Встретились им по пути кобольды, и Коэна весьма удивил тот факт, что сии создания обитают прямиком под городскими улицами.

Наконец, достигли они подвалов замка, стены коих начали покрывать знакомые алые корни. «Лакра, что ты натворила?» - в который уже раз спрашивал Коэн, и в который уже раз Лакра отвечала: «Я сделала то, что должна была сделать, Коэн».

Алые миазмы полнили замок; и стражи, и узники, заточенные в тюремных камерах, погибали в страшных мучениях. Кровавые стражи отчаянно рубились с мертвяками и призраками, воплощающимися в коридорах, а реальность преображалась на глазах изумленного Коэна. Ныне пространство сие являло собою чудовищное единение княжеского замка и ужасов Анахоры.

Мертвые солдаты у выхода из подземелья говорили о том, что князь приказал немедленно доставить Питера и его семью в тронный зал. «Я никогда не видел, чтобы трупы так разговаривали», - признался Коэн спутнице. – «Эти миазмы... изменяют все вокруг... Лакра, что происходит?! Ответь, наконец!» «Успокойся, у меня все под контролем», - заверила его врахирка.

«Это... и с моими родными произойдет?» - указал Коэн на тела скончавшихся в муках солдат. – «Ты знала? Знала, что произойдет и все равно сокрушила тот постамент?» «В точности не знала», - призналась Лакра. – «Возможно, мы все еще успеем помочь твоей семье». «То есть, знала, и тебе было наплевать?!» - прорычал Коэн в гневе. «Я не могу позволить себе привязанностей, Коэн», - отрезвляюще тихим голосом произнесла Лакра. – «Это должно было быть сделано. И ты достаточно умен, чтобы это понимать». «Мы могли сделать это иначе», - пробормотал Коэн неуверенно. «И как же?» - бросила Лакра. – «Пресечь ритуал, лишь когда твоя семья была бы в безопасности?.. А что, если мы потерпим поражение и Бренцис прикончит нас? Что тогда? Или это уже не твоя проблема, а? Тебе наплевать, что случится с долиной после?.. Мне жаль, Коэн, а я нечасто искренне произношу эти слова. Но я должна была так поступить. И не могла рисковать тем, что ты мог бы встать у меня на пути. И я не думаю, что уже слишком поздно для того, чтобы помочь твоей семье».

Коэн и Лакра продолжали следовать в направлении тронного зала, разя бестий и кровавых стражей, остававшихся в чертогах и коридорах цитадели.

Тронный зал покрывала отвратная поросль, и различил под ней Коэн родичей. Янна молила брата бежать... но было уже поздно.

«Ты знаешь, что ожидает их?» - процедил Бренцис, наблюдая за незваными гостями. – «Медленная и страшная смерть. Смерть, которую я бы своим худшим врагам не пожелал».

Он перевел взгляд на Лакру, признался: «Не ожидал тебя здесь увидеть». «Думал, все это сойдет тебе с рук?» - бросила та, и Бренцис ухмыльнулся: «Нет, я предполагал, что они пришлют кого-то более компетентного». «Меня вполне достаточно», - заверила его Лакра.

«Они? О ком это он?» - озадаченно вымолвил Коэн, обернувшись к спутнице. «Стало быть, ты не знаешь ничего», - заключил Бренцис.

«Не слушай его», - шепнула Лакра Коэну. – «Он пытается вбить клин между нами». Юноша кивнув, вновь обратился к врахиру: «Чего ты пытался добиться, Бренцис? Для чего была сфера крови?» «Чтобы обрести то, чего бояться коснуться трусы и глупцы», - вымолвил Бренцис. – «Никто из вас не понимает до конца природу дара, коим мы обладаем».

«Ты о скверне», - процедила Лакра. – «О проклятии, снедающем наши души». «Оно снедает души лишь потому, что мы отвергаем его, а не принимаем», - возразил Бренцис. – «Именно это я и пытался сделать – понять его, принять и применить, чтобы заглянуть за грань тварного. Вы тратите зря собственное существование. Я так не поступлю».

Вновь обратившись к Коэну, изрек он: «Что бы ни разделяло нас, сын... Это больше не имеет значения. Забирай свою семью и уходи. Если ты так поступишь, я больше никогда не стану тебя преследовать». «Что?» - поразился Коэн. – «Ты освободишь их и позволишь мне уйти?» «Разве не этого ты хочешь?» - осведомился Бренцис. – «Разве не ради этого ты сюда пришел?»

«Он пришел, чтобы убить тебя», - подсказала Лакра, но Бренцис отмахнулся от нее, а взгляд его оставался прикован к Коэну. «У тебя определенно есть причины ненавидеть меня, сын мой», - заключил он. – «Как и у меня – тебя. Люди недостойные уже перегрызли бы друг другу глотки. Но мы? Мы можем прислушаться к разуму и оставить все это позади. Пусть прошлое пребудет в прошлом, Коэн».

«Возьми меч и сражайся, Бренцис», - прервал его Коэн. – «Или я прикончу тебя здесь и сейчас». «Глупец», - прошипел Бренцис, обнажая клинок. – «Величайшая глупость ребенка — поднять руку на своего отца». «Последняя глупость отца — думать, что он всегда будет побеждать», - в тон ему отвечала Лакра.

Коэн и Лакра сошлись в противостоянии с Бренцисом. «Один за другим, все мои родичи упорно выбирают смерть вместо величия», - говорил тот, орудуя клинком.

Острыми когтями он полоснул Лакру по лицу, а после разорвал ей живот. Однако та зажала рану ладонями, исцеляя ее.

Коэн поверг противника, и тот прибег к последнему средству; взывая к могуществу древней крови, он переместил свое и Коэна сознания в Анахору, где предстал чудовищным порождением, лишь отдаленно походящим на человека.

В сем противостоянии Коэн вновь одержал верх над своим сиром, и, вырвав из груди того клык Исбранда, отбросил его в сторону.

«Глупец!» - взвыл Бренцис, принимая прежнее обличье. – «Сотни лет! Сотни лет я стремился к этому! И теперь... ты! О, мне следовало просто свернуть тебе шею, когда была такая возможность!» «Почему же ты этого не сделал?» - осведомился Коэн. «Потому что я увидел в тебе нечто, что посчитал достойным спасения», - огрызнулся Бренцис, кипя от гнева. – «Потому что я и представить себе не мог, что ты станешь причиной моей гибели».

«Какова была твоя конечная цель?» - прямо вопросил Коэн. «Мне больше нечего тебе сказать», - отрезал Бренцис. – «Великий человек понимает, что незыблемые нормы, по которым мы все живем, — это всего лишь слова. Как только ты это осознаешь, не останется предела тому, чего ты можешь достичь, и не будет слишком дерзкой мечты. У меня был шанс. Теперь дело за тобой. Жаль, что я этого уже не увижу... Поэтому сейчас мы расстанемся. Да, ты одолел меня, Коэн из Ласли. Как бы невероятно это ни казалось поначалу, я подготовился именно к такому повороту событий. И поэтому последнее слово останется за мной — даже если оно прозвучит из могилы».

«Что ты сделал?» - ужаснулся Коэн, но Бренцис лишь хохотнул: «Надеюсь, ты оценишь мой дар».

Минуло несколько месяцев.

Близилась зима. В Карпатах выпал первый снег, устилая равнины и отроги белоснежным покрывалось.

Мало-помалу поселенцы возвращались в Ласлю, отстраивая дома, вновь принимая для себя прежние, привычные уклады.

В тот день Коэн вновь навестил свежую могилку на деревенском погосте, помолился за упокой сестренки. Вдова Крина поддержала юношу, вздохнула: «Как это ужасно – умереть столь юной. По крайней мере, остальные члены твоей семьи снова вместе. Ты ведь... не сказал матери?» «Нет», - отвечал Коэн, и вдова кивнула: «И к лучшему. Эта женщина и так уже через столько боли прошла... Иногда смерть совершенно бессмысленна, так ведь?» «Это кажется нереальным», - признался Коэн. - «Это... это как кошмар, от которого я никак не могу проснуться». «Мне очень хорошо знакомо это чувство», - призналась вдова. – «В этой боли мы с тобой родственные души. Но мне-то уже недолго осталось, а у тебя вся жизнь впереди...»

Простившись с вдовой, Коэн зашагал в сторону деревни. Шел он медленно, то и дело глядел по сторонам, отмечая, сколь споро возрождается селение. Отец Флорин, назначенный Святым Престолом епископом, заверял мирян, что вскоре местная церковь будет очищено от зла и освящена вновь.

Конечно, в большинстве своем Коэна селяне считали героем, избавившим долину от ига врахиров, на находились и те, кто поглядывал на парня с опаской, отмечая, что изменился он, и весьма. Коэн старался примирить односельчан, успокаивая тех, кто косился на соседей, прежде лестно отзывавшихся от врахирах. «Ласля получила шанс на возрождение», - убеждал их Коэн. – «И, чтобы не упустить его, мы должны доверять друг другу».

На деревенской площади заметил Коэн темнокожего мужчину – путника по имени Неберу. Говорил тот, что прибыл из далеких краев, дабы воочию узреть героя Сангорской долины, но боле о себе не рассказывал ничего, а на вопросы отвечал уклончиво – или отшучивался. «Кто-то называет тебя героем», - говорил Неберу Коэну, оценивающе взирая на того. – «Иные – предателем... а то и чудовищем. Интересно, кто же из них прав».

Прибыл из Свартрау в Ласлю и Владимир, рассказав, что на улицах города царит хаос, но люди впервые за долгое время исполнены надежд на будущее. Городской совет отрядил посланников к королям Богемии, Венгрии и Польши, надеясь, что кто-то из них сочтет возможным назвать Сангорскую долину своим протекторатом. Влад принес Коэну соболезнования в связи с кончиной Лунки, признался, но надеется стать старейшиной Ласли.

Коэн отправился в лес у деревни, проверил расставленным им загодя силки; в один из них угодил кролик. По пути домой купил теплое одеяло у торговца.

Мирто и Янна работали во дворе у хижины; сестра Коэна едва сдерживала слезы. Весть о том, что Коэн вскорости собирается покинуть Ласлю, угнетала ее. Коэн оставил сестре свои сбережения; а что еще он мог сделать для нее?..

Эсме сидела на лавке, греясь на осеннем солнышке. Коэн опустился рядом, молвил, обращаясь к матери, взгляд коей оставался устремлен в пространство: «Я рад, что ты выбралась из дому. Наслаждайся, пока зима не нагрянула. Мы с отцом обо всем позаботимся. Надеюсь, тебе уже лучше. Я... знаю, что ты прошла через ад. Но всё позади. Я убил Бренциса. Сангорская долина снова свободна. Не будет больше месс. Не будет страха. Ты в безопасности. Как и мы все... Я стараюсь помогать всем, чем могу. Быть хорошим соседом. Как ты меня и учила, мама. Почему я так поступаю?.. Иногда мне становится страшно. В основном я стараюсь смириться со своей судьбой. Но, честно говоря... я уже сам не знаю, кто я такой».

«Коэн...» - выдавила Эсме, обернувшись к сыну, и взгляд ее на несколько мгновений стал осмысленным. – «О, Коэн... Спасибо тебе. За все. Я люблю тебя, сынок. И всегда... любила тебя... Но позволь мне сейчас отдохнуть...»

Благодарно кивнул матери, Коэн направился к отцу, помог ему установить выбитую некогда солдатами Бренциса дверь обратно в проем. «Ну, по крайней мере, зимой не замерзнем», - заключил Питер, когда дело было сделано, глядя в сторону.

«Ты продолжаешь меня отталкивать!» - выпалил Коэн. – «Почему?» «Ты не поймешь», - отвечал Питер. «Я об этом и говорю», - настаивал Коэн. – «Ты не даешь мне возможности понять, что творится у тебя в голове». «Помнишь, когда Казмир сломал ногу?» - произнес Питер. – «И как он потом хромал, морщась от боли при каждом шаге?» «Да», - кивнул Коэн. – «Анка говорила, что кость у него срослась криво». «Некоторые вещи просто не заживают, сынок», - вздохнул Питер. – «Никогда. Всё, что остаётся — это ковырять старые болячки». «Иногда это именно то, что нужно сделать, чтобы рана полностью затянулась», - глухо вымолвил Коэн, и Питер тяжело вздохнул: «Да. А иногда она начинает гнить, и ты умираешь. Я научился ходить со своей хромотой, сынок. Это больно и медленно, но я справляюсь. Теперь ты можешь оставить меня позади и идти своим собственным путём. Всё в порядке».

Коэн обнял отца, а после, отстранившись, направился на окраину деревни - к хижине травницы. Та успела изготовить зелье, о котором просил ее Коэн, протянула тому флакон, предупредив: «Оно очень... сильное. Возможен даже летальный исход. Когда ты собираешься... воспользоваться им?» «Сегодня», - отвечал Коэн. – «Нет смысла тянуть».

Анка собиралась покинуть Лялсю следующим утром, отправиться в странствие. Приближающаяся зима и заснеженные горные перевалы не пугали ее. «Думаешь, найдешь то, к чему стремишься?» - вздохнул Коэн. «Мир велик», - пожала плечами Анка. – «И чудес в нем множество. Не все окажется столь чудовищным, как Источник, верно?.. И кто знает? Возможно, однажды мы с тобой воссоединимся... А как ты сам, держишься?» «Более-менее», - признался Коэн. – «Столько всего произошло, сложно не испытывать эмоций. Я все же ощущаю... неопределенность. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что никогда не стану по-настоящему свободным. Бренцис позаботился об этом».

«Хочешь, я пойду с тобой?» - предложила Анка, но Коэн покачал головой: «Нет. Спасибо тебе, но... это я должен сделать один».

Они обнялись на прощание, и Коэн покинул хижину, направившись в горы – к потаенной пещерке... оставалось в которой лишенное разума, алчущее крови несчастное создание, в которое Бренцис обратил Лунку. Девочку, которая для всего мира была мертва. Последний «дар» древнего врахира рассветному страннику, последний плевок в его душу.

«Что-нибудь произошло, пока меня не было?» - обратился Коэн к остающемуся в пещерке Вичо, однако взгляд рассветного странника был прикован к сестренке, глухо рычащей и пьющей кровь крысы, которую удалось ей изловить. «Ничего особенного», - отозвался Вихо. – «Охотники бродила в лесу неподалеку, но я их спугнул».

Коэн тяжело вздохнул, и, поклявшись, что не потеряет Лунку так же, как Алина, проронил: «У меня есть зелье. Анка не готова поручиться за него. Существует реальный риск, что оно принесет больше вреда, чем пользы. Но другого пути нет».

«К счастью, ты ошибаешься», - раздался голос, и Коэн резко обернулся, зрев у входа в пещеру Неберу, сопровождала которого Лакра. «Неберу...» - вымолвил Коэн. – «Ты... не человек». «Я – рассветный странник, как и ты», - признался Неберу. – «И Арбитр к тому же».

«Коэн, без глупостей», - шепнул юноше Вичо. – «Он очень опасен». Неберу улыбнулся при этих словах, обратился к врахиру, молвив: «Вичо, Совет авгуров признателен тебе за решение отказаться от участия в безумии Бренциса. Я не стремлюсь чинить вред никому из вас. На самом деле я пришел, чтобы помочь тебе, Коэн».

«Что означает – Арбитр?» - поинтересовался Коэн, желая понять, кем на самом деле является сей таинственный путник. «Тот, кто решает проблемы», - развел руками Неберу. – «Например, как те, кои возникли в Сангорской долине. Я явился, дабы разрешить их... но обнаружил, что кое-что уже справился с этой задачей. Весьма впечатляет». «А о каком Совете ты упомянул?» - задал Коэн следующий вопрос. «Они мои... набольшие», - признался Неберу. – «Скажем так, им не по душе притязания Бренциса на власть».

Коэн кивнул, принимая прозвучавшие ответы, и, указав на Лунку, остающуюся безучастной к происходящему, вопросил с надеждой: «Ты можешь спасти ее?» «’Спасти’ — не то слово, которое я бы выбрал», - поправил его Неберу. – «Но ей вовсе не обязательно быть диким зверем. Мы не в силах вернуть ей человечность, но она вполне может продолжать жить – в лунном свете».

«Как врахир?» - ужаснулся Коэн, и Неберу кинул: «Это единственный способ».

Коэн боле не колебался, однако Неберу, пристально глядя юноше в глаза, изрек: «Всему есть своя цена. Авгуры хотят сделать тебе предложение. И ты не должен отказываться». «С чего бы такой интерес ко мне?» - нахмурился Коэн. «Ты редкость, Коэн», - просто отвечал Неберу. – «И весьма ценен». «Звучит так, будто вы хотите меня использовать», - произнес Коэн, и Неберу уточнил: «Я бы скорее сказал ‘возложить на тебя миссию’. Вечность — это ужасно долгий срок, чтобы бесцельно скитаться по этой Земле, плывя по течению. Я надеюсь, ты найдешь цель в нашем призвании. Я, к примеру, свою нашел».

Коэн долго молчал, размышляя, а после обернулся к Вичо, поинтересовавшись его мнением. «Авгуры способны практически на всё», - произнес Вичо. – «И почти ничего не делают даром». «Значит, я продаю свою душу», - заключил Коэн, и Вичо не стал его переубеждать: «Это так. Но... Лунка – твоя сестра. Если ты ничего не предпримешь, она так и останется диким зверем. Зверем, которого останется только... упокоить. Ты же знаешь, как я ненавижу то, во что превратился. Но это дитя заслуживает второго шанса. Ты сам знаешь, как поступить, друг мой».

Коэн кивнул, обернулся к Лакре, и молвила та: «Тут особо нечего добавить, Коэн. Тебе могло казаться, что обретенная сила даст тебе волю. И что теперь никто не станет тобой помыкать. Но в жизни всё совсем не так. Чем могущественнее ты становишься, тем важнее надеть на тебя оковы». «И ты тоже их носишь?» - уточнил Коэн, и Лакра отвечала: «У каждого из нас есть то, ради чего мы готовы пожертвовать всем».

Коэн заверил Неберу в том, что готов он ответить на зов авгуров, и Арбитр протянул ему свиток, велев следовать инструкциям, изложенным в сем письме. «Тебе необходимо покинуть долину прямо сейчас» - настаивал Неберу. – «Скоро снег завалит перевалы, а у твоей сестры нет времени».

«Ты что, не отправишься в пусть со мной?» - озадаченно вопросил Коэн. «Нет», - раздосадованно вздохнул Неберу. – «Мне ещё нужно исправить все то, что натворили Бренцис и его приспешники. То будет дело не из легких, да и не из скорых... Но со временем само имя его будет предано забвению».

...И вскоре Коэн, простившись с остальными, выступил в долгий путь через горы, таща за собой деревянную телегу, пребывала в которой укрытая покрывалом Лунка.

Остановился на вершине утеса, бросил последний взгляд на родную деревню – на дом, оставались в котором родители его... и брат с сестрой. Вернулся к телеге. «Я все исправлю», - тихо произнес он, обращаясь к Лунке, зная, что не воспримет сейчас та его слова – но это непременно изменится. – «Обещаю».

Отныне судьба его была связана с уделом сестры – на целую вечность...

Наместника у сгинувшего Бренциса не было, и Сангорскую долину ждало смутное будущее. Да, нечестивые образы врахиров и их богов были попраны, но чума вскоре вновь вспыхнула в сих землях, и не было боле крови врахиров, способной исцелять мирян. За свободу свою пришлось платить им страшную цену...

Уриаши вернулись в свои горные селения, прервав всяческие связи с людьми. Городские стражи оставили службу, ведь некому было платить им жалованье. Как следствие, Свартрау наводнили спустившиеся с гор разбойники и лиходеи, и кровь обагрила улицы города. Марат и его вольноотпущенники, посмевшие было надеяться на мирное существование, противостояли сим негодяям, обратили их в бегство.

Истории о кровавых ритуалах и людях, разорванных на части неведомой силой, передавались из уст в уста на протяжении долгих лет, но в итоге стали они легендами, и мало кто верил в то, что события сии действительно случились.

...Анка покинула долину, выступив через горы к далеким землям, исполненная решимости обрести искупление – и превозмочь саму Смерть. С собой забрала она книги. В последующие годы Коэн часто задавался вопросами о том, куда привел ее путь. Выжила ли она?.. Суждено ли им однажды встретиться снова?.. Он хотел узнать ответы – и в то же время страшился их...

Коэн не позволил Анке довести темный ритуал, начатый Леоникой, до конца. Туман, окружавший монастырь Святой Тины, становился все гуще и гуще... и вскоре начал охватывать сопредельные земли. Местные старались держаться от проклятой обители как можно дальше. Туман расползался, а вместе с ним приходили противоестественные и тревожные события. Рои мотыльков уничтожали пастбища и фруктовые сады. Мерцающие, сводящие с ума огни озаряли ночные небеса. И, что хуже всего, мертвецы восставали из своих могил.

И каждую ночь, когда закрывали селяне ставни и ложились спать, тягостное пение монахинь разносилось по лесу. Несчастные монахини, ни живые, ни окончательно мертвые, все так же несли свое послушание — неустанно и до безумия кропотливо. Однако с каждым, кто смел им помешать... они расправлялись без промедления.

...Лакра в Сангорской долине не задержалась, и вскоре после низвержения Бренциса покинула ее. Куда бы она ни направлялась, Лакра сеяла за собой разрушение. Но как бороться с огнем, если не огнем?.. Вечно в бегах от кого-то, вечно постоянно ускользая от своих преследователей. Лакра не возражала против постоянной опасности — она ею наслаждалась. О том, чьи приказы она исполняла, Коэну предстояло узнать в самом скором времени... Лакра стала его первой наставницей. Научила всему, что нужно было знать, и помогала, когда требовалась ему поддержка – хоть сперва и нехотя. Гадал Коэн, куда в дальнейшем привели Лакру ее странствия? В выжженные солнцем степи Азии? Или в пышные тропические леса Африки? Можно было только догадываться...

...Миряне нуждаются в надежде и утешении. Дашь им это – и они простят тебе все. Отец Флорин сыграл значимую роль в возвращении истинной веры в Сангорскую долину, и после смерти своей был канонизирован Церковью...

...Когда Вичо узнал, что именно он стал причиной гибели своих друзей, он был совершенно раздавлен и готов свести счеты с жизнью. Но Коэн убедил его, что еще остается надежда все исправить — и, быть может, даже заслужить искупление. Мало кто догадывался об истинной природе Вичо. Горожане знали его как доброго, мягкого человека, который отлично выглядел для своих лет. Вичо изо всех сил старался искупить свои многочисленные грехи. Сознавал, что на это уйдет много времени. Но с другой стороны — он ведь бессмертен.

Как бы то ни было, Вичо обрел душевный покой. Мало что дается врахиру с большим трудом. Он понял, что врахир не может полностью обходиться без крови... Поэтому вместо этого стал употреблять ее умеренно.

...Сам же Коэн сумел сохранить человечность – пока что, и заглушить доносящийся из теней шепот, звучащий в его сознании. Каждую ночь он преображался, жаждал крови, сопротивлялся тьме, полнившей его. И все же был донельзя благодарен за то, что сохранил способность странствовать по миру, омытому солнечными лучами.

Долгий путь рассветного странника лишь начинался...